Как повываешь? - Жаклин Хайд

Я машинально беру коробку, когда он буквально всовывает ее мне в руки.

— Мне не нужна эта обувь, если ты собираешься вычесть ее стоимость из моей зарплаты, — говорю я, проводя пальцем по краю коробки и замечая высокое качество. — Это, похоже, дорогое удовольствие.

Я не могу даже понять язык бренда, тисненый сверху, но выглядит это очень изысканно. Прямо в духе «нос кверху, мизинец в сторону, губы поджаты, палка в заднице» — настолько пафосно.

— Нет. Это всего лишь подарок.

Он улыбается так, будто все прекрасно, в то время как все, о чем я могу думать, это: где шутка или колкий комментарий, который заставит меня почувствовать себя дурой? Я никогда не могу его понять, потому что он то добрый со мной, то холоден как лед.

— Ты серьезно? — спрашиваю я с недоверием.

Его лицо становится грозным.

— Почему ты всегда спрашиваешь, серьезен ли я?

— Не знаю, — отвечаю я, не в силах скрыть растерянность и огорчение в голосе. — Может, потому что всего пару недель назад мы были врагами, а теперь уже обнимаемся? Ты даришь мне туфли, Коннор. Ты вообще это осознаешь?

— Я бы не сказал, что мы были врагами. Это слишком преувеличено. Мы же не сражались с мечами на поле битвы, — ворчит он, словно я веду себя глупо! — И тебе действительно нужны были новые туфли.

Он мило хмурится и дуется, будто я пнула щенка, — и это совсем не помогает делу.

Мне хочется закричать в подушку, но вместо этого я резко разворачиваюсь на каблуках и направляюсь обратно на кухню. Мне нужно держаться подальше от него и смущения. По крайней мере, там я могу найти что-то еще, на чем можно сосредоточиться и игнорировать его.

— Уитли, подожди, — говорит он, следуя за мной и нарушая личное пространство, схватив меня за руку.

Я вырываюсь из его легкой хватки, пытаясь при этом не уронить коробку с обувью.

— Нет, Коннор.

Вероятно, для него все это игра. Если бы он просто объяснил, почему был пьян и оказался в моей постели, а не сбежал из комнаты, оставив меня в ступоре, я бы не была такой эмоциональной. Но он продолжает так себя вести, убегая без объяснений, и это начинает раздражать.

Хуй знает, почему он с первого взгляда возненавидел меня, но это не дает ему права вести себя так, будто ничего не было. Несколько милых поступков не исправляют дерьмовые, и это бесит. И я действительно ненавижу то, как сильно мне нужен этот подарок из-за моей ситуации — настолько, что я уже не могу с ним расстаться. И еще хуже то, что он обо всем догадался, отчего стыд обжигает лицо.

— В первую же ночь, как я сюда приехала, ты хотел, чтобы я убралась, — бросаю я через плечо, распахивая дверь на кухню, а этот идиот тащится за мной. — Ты, может, и забыл об этом, но я — нет.

— Все не совсем так, — бурчит он, его голос звучит болезненно искренне. — Я ничего не забыл. На самом деле, я хочу все исправить. Это причина, по которой я их приобрел.

Удивленная, я бросаю коробку на столешницу и оборачиваюсь, чтобы одарить его недоверчивым взглядом. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я поднимаю руку, прерывая его.

— Мы грызлись друг с другом целую вечность, а теперь обнимаемся. Что в этом вообще имеет хоть какой-то смысл?

— Ты забываешь, как пару дней назад кончила мне в рот, — хватает у него наглости сказать!

Он опирается на столешницу, будто это обычный разговор, и скрещивает руки, как ни в чем не бывало, пока моя кожа горит от воспоминаний. Чтобы скрыть реакцию, я бросаю на него прищуренный взгляд, ясно давая понять, что он идиот.

Чайник начинает свистеть, и я отворачиваюсь, радуясь возможности скрыть румянец и нарастающее возбуждение.

— И ты еще удивляешься, почему я не могу воспринимать тебя всерьез, — произношу я сквозь стиснутые зубы.

— Прости за то, как я с тобой обращался, Уитли, — он открывает коробку, и я вижу самую удобную пару черных рабочих туфель, которые когда-либо видела. Он ставит их рядом со мной, как будто ищет предлог, чтобы вторгнуться в мое пространство. — Я правда сожалею и хочу, чтобы мы стали друзьями.

— Друзья не лижут друзьям половые губы, Коннор, — говорю я с каменным лицом, раз он сам уже завел эту тему.

Я оглядываю его подарок, чувствуя, как сердце готово сжаться, но заставляю себя не поддаваться его чарам.

Коннор сокращает расстояние между нами, и дыхание перехватывает, когда он ставит руки по обе стороны от меня, загоняя в угол. Он дьявольски облизывает губы и наклоняется ко мне.

— Тогда я могу быть твоим особенным другом. Правда, у меня нет половых губ, так что придется одолжить твои.

— Угх! — я раздраженно стону, странным образом возбужденная его извращенным чувством юмора.

Он продолжает глубоким вибрирующим голосом:

— Хотя у меня есть еще много вещей, которые ты можешь полизать.

Глаз начинает дергаться от ухмылки, появившейся на его слишком уж милых губах.

— Я убью тебя во сне, — тихо бормочу я.

Я почти стону от раздражения, когда чертова киска реагирует трепетом на его запах и горячее дыхание, касающееся моей шеи. Он настолько близко, что я почти чувствую прикосновение его губ, когда он говорит:

— Нет, не убьешь, потому что тогда тебе придется объяснять, какого черта я делал в твоей постели.

Он отстраняется, его голубые глаза впиваются в меня, сверкая озорным жаром, к которому я совершенно не привыкла. Откуда вдруг взялся этот дразнящий извращенец? Он отталкивается от стойки и направляется к двери, оставляя меня с челюстью, готовой упасть прямо на грудь.

— Ах да, новый костюм пришел. Я оставил его в твоей комнате. Увидимся вечером.

С этими словами он ушел.

Я бросаю злобный взгляд на туфли, стоящие на стойке, но он тут же сменяется смущенным.

По телу пробегает теплая волна, наполняя грудь легким трепетом и радостью от мысли, что он купил их специально для меня — и они, кажется, идеально моего размера.

— Глупая девчонка, — ругаю я себя.

Он ведь так и не объяснил, что делал в моей ванной, роясь в вещах на днях, и почему вообще оказался в моей постели этим утром.

Я прикусываю губу и смеюсь, вспоминая, как вибратор упал на пол и отскочил.

Это, безусловно, самая странная дружба, которая была у меня в жизни, но