Гадание при свечах - Анна Берсенева

Марина не могла сдвинуться с места и не могла отвести взгляда от этих маленьких холодных глаз. Сначала гость не смотрел на нее, но потом, словно подчиняясь ее приказу, медленно перевел взгляд и стал смотреть на нее не отрываясь, как завороженный.

Марина не знала, как долго они так смотрели в глаза друг другу, – может быть, всего несколько секунд. Она почувствовала, что напряжение в ней становится невыносимым, еще мгновение – и оно разорвет ее изнутри. И вдруг что-то лопнуло в ней, мгновенно выпустив ту неостановимую силу, которая властно рвалась наружу!

И в ту же секунду Марина увидела, как этот человек побледнел, открыл рот и начал судорожно хватать воздух. Потом он прижал руку к горлу, и лицо у него стало синеть. Стул закачался под ним и медленно, как во сне, начал падать назад.

В то же мгновение отец вскочил из-за стола. Марина подумала – медленно подумала, как никогда ей не приходилось думать прежде! – что он сейчас бросится к этому страшному гостю. Но вместо этого отец стремительно обернулся к ней, и она увидела, что глаза у него стали совершенно белыми.

– Что ты сделала? – проговорил он таким страшным, свистящим голосом, что Марина отшатнулась. – Как ты могла?!

Он сделал несколько шагов – но не к упавшему, а к ней – и, не размахнувшись, коротко ударил по щеке.

Она остолбенела, потом схватилась руками за лицо и выбежала из комнаты, в последней вспышке сознания успев увидеть, как отец наклоняется над упавшим и рвет на нем ворот рубашки.

…Все остальное она помнила такими же короткими ослепительными вспышками. Сначала – она сидит на лавке в бабушкиной избе и, наверное, кричит. Своего голоса она не слышит, но бабушкин слышит ясно, и бабушкин голос просит:

– Не кричи, Мариночка, успокойся, деточка! Господи, да что ж с тобой?!

Потом – полный провал и темнота. Потом – она лежит на кровати, уже в своей комнате, и отец сидит рядом, держит ее руку, не отпускает ни на минуту. Она приходит в себя несколько раз – он все сидит и все держит…

Потом – уже не вспышка, а долгий проблеск. Глаза ее закрыты, она только слышит голоса.

– Как же теперь, Леонид? – спрашивает бабушка. – А не очнется – как тогда?

Отец молчит, потом отвечает, и Марина едва узнает его голос:

– Тогда – не буду жить. Ее я не переживу.

Бабушкин голос смягчается, становится тихим, успокаивающим:

– Да не будет этого, что ты! Напугалось дитя, от испуга не помирают, ты что!..

– Я это сделал с ней, – говорит отец.

– Да ты ли! Она этого напугалась, злыдня-то, его и взрослый напугается, куда ребенку!

– Его она не испугалась… – медленно произносит отец. – Она его чуть не убила, сердце чуть не остановила ему…

– Ну и хай бы сдыхал! – вдруг зло говорит бабушка. – Туда ему и дорога!

– А ей? – тихо спрашивает отец. – Ей тогда – куда дорога? Что вы говорите, Надежда Игнатьевна, как будто не понимаете…

Бабушка вздыхает и ничего не отвечает отцу; Марина снова перестает слышать голоса.

… Никогда в жизни она не болела так долго. Да и болезнь ли это была? Или в самом деле испуг? Или еще что-то, чему нет названия?

Только в октябре Марина впервые сама вышла из дому. Да и то дошла только до лавочки в глубине сада, потом ноги у нее подогнулись. Ветки яблонь лежали на самой спинке лавочки, пригнутые живой осенней тяжестью. Ежик высунулся из-под листьев, прошуршал куда-то быстрыми лапками.

Марина смотрела на яблоки, на ежа – и не чувствовала ничего, кроме пустоты.

Она не слышала, как подошел к ней отец. Может быть, он и шел за ней с самого начала, когда она только спустилась с крыльца. Он присел рядом на лавочку и молчал. Марина тоже молчала: у нее не было сил говорить. Она смотрела на его похудевшее лицо, на высокие, тонко очерченные скулы и прямую линию сомкнутых губ – и ей было все равно, смотреть на него или на яблоки…

– Никогда ты меня не простишь, – сказал он наконец, и Марина не поняла, спрашивает он или говорит утвердительно. – Что же мне теперь делать, Маша?

Он никогда не называл ее так, и Марина вздрогнула: ей вдруг показалось, что отец спрашивает не у нее… И тут же ей стало жаль его! Это было первое чувство, которое прорезалось в ней за долгие, безразличные и бессмысленные дни и месяцы!.. Марина почувствовала, как слезы подступают к горлу.

– Я сама не знаю… – выдавила она. – Папа, я не знаю… Что же это было? И зачем же ты… так?

– Мариночка, я не должен был этого делать, прости меня! – Он быстро встал и положил руку на ее плечо; Марина услышала, какая боль бьется в его голосе. – Я и сам не понимаю, как мог поднять на тебя руку. Но я испугался за тебя, ты понимаешь?

– За меня? Почему за меня – за него?

– Нет, при чем здесь он? – Отец поморщился. – Я не настолько способен к христианскому всепрощению, как следовало бы… Но ты!

Он отпустил ее плечо, прошелся по дорожке, шурша опавшими листьями.

– У меня не то что нет никого дороже тебя – у меня вообще нет никого кроме тебя, – сказал он, останавливаясь перед Мариной. – Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится. Ты пока не понимаешь того, что сделала, – сказал он, предупреждая ее вопрос. – И пока ты не понимаешь, просто поверь мне: этого делать нельзя! Сила желания – страшная сила, а у тебя – особенно…

– Но почему? – спросила она. – Почему у меня – особенно?

– Я бы рад был, чтобы тебе этого не досталось… – Голос его звучал печально. – Но уж так бог распорядился – может быть, не к худу. Ты на многое способна, девочка моя, но даже ты не сможешь остановить зло, когда оно начнет возвращаться. Тебе придется научиться владеть собою, иначе никак. Думаешь, в твоей жизни не встретятся плохие люди?

Марина почти не понимала, о чем он говорит, к тому же голова у нее кружилась. Но про возвращение зла она поняла.

– Не сердись на меня, – попросил отец.

– Я не сержусь, папа, – ответила она. – А что, оно ко мне вернулось?

– Нет-нет, – сказал отец успокаивающим тоном. – Ты теперь забудь об этом.

– А тот… Он живой? – осторожно спросила Марина.

– Живой… – Глаза отца сузились. – Но, надеюсь, больше здесь не появится.

Марина была тогда слишком мала, чтобы понять, чего хотел от ее отца этот приезжий человек с крысиными хвостами на лысине. Он действительно больше не появлялся, и она забыла о нем. Но того, что овладело ею при виде этого человека, она забыть не могла…

И сейчас, из-за эскорт-герл Нины, эти воспоминания снова взбудоражились в ней.