Песнь Давида - Эми Хармон

Моисей

Я сидел на крыльце Милли вместе с Кэтлин и качался на железных качелях, которые, наверное, были построены в то же время, что и сам дом, – то есть больше столетия тому назад. Я перестал слушать кассеты. Таг ничего не оставлял за кадром – он оголял каждую подробность, каждую мысль, каждую эмоцию. А я не любил оголенных мужчин. Поэтому я оставил Джорджию с Милли, а сам пошел на крыльцо, чтобы провести время с Кэтлин. Чтобы она выросла похожей на меня, зная, что она моя, как сказал Генри. Она спала на моей груди в пушистой шапочке и укутанная в еще более пушистое одеяло, которое защищало ее от прохладного весеннего воздуха.

Генри удалился в свою комнату. Было поздно, и мы все устали. Но Милли не могла перестать слушать, и я ее не винил. Барабанная дробь ускорялась, и как бы мне ни хотелось просто забежать вперед и включить последнюю кассету, у меня не было на это права. А зная Тага, все не могло быть так просто.

Но затем Джорджия открыла окно неподалеку от меня, словно эмоции в гостиной стали слишком удушающими, и внезапно там, на крыльце, я смог услышать каждое слово. Я снова слушал, как мой друг с трудом подбирал слова к тому, что я всегда мог описать только красками.

Однажды я сказал Джорджии, что если бы я рисовал ее, то использовал бы все краски. Голубые, золотые, белые, красные. Персиковые, кремовые, бронзовые, черные. Черные для меня, потому что я хотел оставить свой след на ней. Свое клеймо. Это и произошло, хоть и не так, как я себе представлял. Мои мысли вернулись к сыну – который был очень похож на меня, хотя я не собирался говорить об этом Генри. Я не провел с ним ни единого дня его жизни. Но он все равно был похож на меня.

– Привет, малыш, – прошептал я, гадая, слышит ли он меня. – Я скучаю по тебе. – На моем языке появился тот же сладковато-горький привкус, что и всегда, когда я произносил его имя. – Эли, пожалуйста, присмотри за Тагом. Он строит из себя сильного, но я подозреваю, что он сбежал от ужаса.

– Я не хочу уходить, – прозвучал позади меня голос Тага.

Я вздрогнул и громко выругался, из-за чего Кэтлин всхлипнула у меня на руках.

Но потом я осознал, что Милли поменяла кассету, и это просто голос Тага, доносящийся через окно, не более. Я снова выругался.

– Я не хочу уходить, – простонал я.

Мы стояли на крыльце, на улице было холодно, но я пока не был готов возвращаться домой. И вряд ли когда-нибудь буду.

– Так не уходи, – твердо ответила Милли.

Мы пролежали в объятиях друг друга всю ночь – настоящее испытание для моей силы воли. Через десять дней меня ждал бой с Сантосом, а тренировки последнее, что было у меня на уме. Мне нужно было домой, чтобы выспаться, рано встать и пойти в зал. Но я не хотел уходить.

– Я боюсь темноты, так что, наверное, придется подождать до утра, – прошептал я.

Я пытался рассмешить ее, но почему-то слова прозвучали искренне, и я скривился, радуясь, что Милли этого не видит. Но она была слишком настроена на изменения в голосе человека и ничего не упускала. Милли слегка напряглась. Я почувствовал это – легкую дрожь, которая прошла по ее рукам в мою грудь.

– Ты правда боишься темноты? – спросила Милли, и я позволил себе снова отвлечься от главного.

– Нет. Скорее замкнутых пространств. Темных замкнутых пространств. В детстве у меня была астма. Наверное, это связано с ощущением, что я не могу дышать, что я беспомощен. Что я в ловушке.

– Ясно. Тогда не буду заставлять тебя спать в моем гробу.

– Точно… ты же вампир. Я забыл, – я улыбнулся, и, услышав это по моему голосу, Милли улыбнулась в ответ.

– Но темнота безгранична. Не нужно ее бояться. Когда снова почувствуешь себя беспомощным или запертым в ловушке, просто закрой глаза, и у тебя появится больше пространства, чем необходимо.

Я кивнул и поцеловал ее в лоб, потому что она невероятно милая и искренняя.

– Закрой глаза. Ну, давай же! – скомандовала Милли.

Я послушался, но тут же почувствовал себя дезориентированным. У меня закружилась голова, и я потянулся к Амелии. В последнее время я часто терял равновесие – всему виной страсть.

– Не бойся, – я слышал улыбку в ее голосе. – Я рядом. Я прикасаюсь к тебе, и ты в безопасности.

Она явно наслаждалась этой игрой.

– Опустись.

– Что?

– Твои руки на моей груди.

– Ну да.

– Опустись ниже. Я скажу, когда остановиться, – потребовал я.

Милли наконец осенило, и она разразилась хохотом.

– Ты даже не представляешь, сколько раз я пользовалась своей слепотой, чтобы «случайно» кого-то облапать.

– Серьезно? – удивился я.

– На самом деле нет. А теперь тихо! – приказала она. – Мне нужно осмотреть тебя.

Я сглотнул, когда ее ладони скользнули по моему торсу, задевая пальцами все холмы и впадины моего пресса. Как ни странно, я чувствовал себя более обнаженным, более уязвимым, чем когда-либо с женщиной, а я даже не был раздет. Из-за того, что Милли меня не видела, она уделяла больше внимания каждой детали. Она скользнула руками под футболку, и я улыбнулся ей в волосы. Это было одновременно щекотно и возбуждающе.

– У тебя гладкая, но в то же время бугристая кожа. Я, кстати, обожаю бугорки.

Я посмеялся, вспоминая обо всех наклейках со шрифтом Брайля, которые помогали сохранять порядок в ее мире, и постарался не застонать, когда Милли пробежалась пальцами по моим мышцам на спине и, прижавшись ближе, положила голову мне на грудь. Я наклонился и поцеловал ее в макушку, ее шелковистые волосы приятно ощущались на губах.

– Я буду часто тебя лапать, – чистосердечно призналась она.

– Я не против, – великодушно разрешил я.

– Но тебе придется описать то, к чему я не могу прикоснуться.

– Ладно.

– Твои глаза… какого они цвета?

– Зеленого.

– Как трава?

– Ну, может, чуть светлее.

– А волосы?

– И светлые, и темные. У тебя шоколадные, а у меня… – я задумался на секунду, пытаясь подобрать описание. – Это обязательно? Ты же можешь к ним прикоснуться.