Мерзавец и Маргарита - Юлия Гауф

Мельком бросаю на мать взгляд, и понимаю – не взбрыкнет. Характера уже нет, от жизни лишь тень от тени, и без отца она не проживет. И без жалости к самой себе, которой мама упивается, и без которой жить не может.

- Хорошо, я скажу, - почти задыхаюсь от осознания, что скажу, наконец, то, о чем с детства мечтала. – Я мечтала, чтобы ты умер. Представляла это перед сном. То время, что ты в командировках проводил было самым счастливым, ведь дом превращался из тюрьмы в нормальный дом. И… и я подругам врала, не рассказывала ничего – стыдно было! Ты ужасный отец, папа, ужасный! Я не понимаю, как можно издеваться над другими людьми, удовольствие от этого получать – такие в тюрьме сидеть должны, всеми презираемые. Я ненавижу тебя, и… и прощаю.

Хотя прощения ты не попросишь никогда.

Выдыхаю, ощущая тянущее опустошение, и больше не жду удара. Прислушиваюсь к себе, забыв обо всех: страх не исчез по мановению волшебной палочки, он остался, но легче стало.

Немного. Но это уже хоть что-то.

- Ты все сказала?

- Пожалуй, да, - отвечаю я. – Когда я уйду, ты на маме злость срывать будешь, раз на мне не получилось?

Папа зубы сжимает так, что скрип до меня доносится. Скрежет, как у больного зверя.

- Не буду, - выплевывает отец. – Я уж думал, что ты мужчину своего привезла, чтобы он со мной поквитался. А он сидит тихо… странно, - папа поворачивает голову к Максу, и спрашивает: - Почему за свою женщину не вступаешься?

Макс бросает на меня вопросительный взгляд, и я отрицательно качаю головой.

- Он вступается. Просто ты, папа, этого не видишь. Кулаками махать просто – для этого лишь физическая сила нужна… да ты все-равно не поймешь, - поднимаюсь со стула, и кладу Максу ладонь на плечо. – Завтракать с вами я не стану.

Подхожу к маме, отчетливо понимая, что в последний раз ее вижу. Иду как сквозь густой, ватный туман эти три шага, растянувшиеся на вечность, и крепко обнимаю ее.

Крепко, и безответно.

И ведь не спасти ее. Никак не спасти, ведь она того сама не желает. Сжилась, смирилась, что когда-нибудь отец ее…

Нет, не стоит об этом думать. Но все-же…

- Мама, - шепчу ей на ухо, - хочешь, едем с нами? Бери паспорт, загранник купим, и едем! Он тебя не найдет, Макс защитит и обеспечит. Папа… он же тебя убьет рано или поздно, ты понимаешь это?

- За столько лет не убил, - отвечает мама, и я размыкаю объятия, на которые она не ответила.

Но глядит с сожалением, и с горькой виной, которую все же чувствует передо мной.

- Пока не убил, - кривлю губы, но киваю.

Я ведь знала, что так будет. Что она откажется, но не попытаться не могла. Может, останься я здесь на месяц, два, три, и терзай маму ежечасно… может, она бы согласилась на собственное спасение. Да только вернулась бы к отцу спустя неделю, что вероятнее всего.

Созависимость.

- Прощайте, - выдыхаю, беру Макса за руку, и почти бегом покидаю родной дом.

А мысли в голове идиотские: сохранила ли мама мои детские рисунки, лежит ли на антресоли старая пластмассовая лягушка, которую я в детстве обожала. И стихи Агнии Барто, которыми зачитывалась – лежит ли маленький сборник на подоконнике, рядом с утюгом?

Не вернуться, не проверить.

И хорошо.

- Все? – спрашивает Макс.

- Все, - отвечаю ему, и мы спешим в гостиницу.

Скоро вылет, а я так и не уточнила у Макса, куда. Как он и просил, ткнула пальцем в глобус, а он билеты взял.

Надеюсь, не в Мавританию.

А то с моим везением…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍