Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Цзи Минчэнь… он был не в себе. И причиной тому — не чувство, не раскаяние, а…. что-то совсем другое.

— Ты… — голос Хай Цинли задрожал, в ней вспыхнул гнев. — Ты пьян?

Но нет. Его глаза не были мутными от вина. Они были помутнёнными от чего-то другого. От того, что неведомо ей, но явно связано с…. интригой, в которую она, похоже, вовлечена против своей воли.

Акт 3

Хотя за годы непрерывных преобразований в Цинъюнь взгляды на девичью добродетель стали куда менее суровы, Хай Цинли, выросшая в благородной семье, всё же хранила воспитанную с детства меру. Даже в порыве смятения и чувств она не позволила себе перейти ту последнюю грань.

Поднявшись с мягкой лежанки, она аккуратно поправила растрёпанный узел волос, обвела взглядом комнату — взгляд холодный, чистый, собранный. Затем вышла во внешний коридор, где под навесом стоял таз с водой, и, никуда не торопясь, тщательно вымыла руки, смывая с пальцев остатки того, что не должно было случиться.

А в это время Цзи Минчэнь всё ещё лежал на подушке, не двигаясь, будто не мог поверить в происходящее. Это был его первый опыт, первое прикосновение к той запредельной, до дрожи пронизывающей плотской близости. Теперь, глядя на Хай Цинли, он чувствовал: что-то изменилось. Неуловимо, необратимо.

Прежде она казалась ему слишком шумной, резкой, упрямой, словно пламя, пышущее жаром. А теперь… В отблеске солнечного света её профиль казался особенно живым, женственным, утончённым — как будто раньше он вовсе не умел на неё смотреть.

Он невольно сглотнул, пересохшее горло саднило от жара. Медленно, опираясь на локти, приподнялся с мягкой постели.

Хай Цинли подошла и молча протянула ему чашку чая. На её лице не было ни румянца, ни стеснения, ни следа недавней близости. Голос был спокоен, отстранён:

— Ваше Высочество с детства прошёл через лишения и трудности. Неужели до сих пор так и не научились остерегаться людей?

Цзи Минчэнь только раскрыл было рот, чтобы что-то ответить, как Хай Цинли внезапно усмехнулась, кивнула, и, глядя на него с той самой язвительной прямотой, от которой у него внутри всё сжималось, сказала:

— Ну да, что уж тут. Стоит только юной девчушке чуть нежнее назвать тебя «ваше высочество», и ты тут же готов растечься по полу, позабыв напрочь, что такое осторожность.

Он дернулся, будто эти слова задели что-то внутри. Но Хай Цинли продолжала всё тем же спокойным, почти холодным тоном:

— Вэй Лин оказалась загнанной в угол. Ей нужно было найти опору, иначе в этом дворце ей просто не выжить. А ты — подходящий вариант. Пусть и способ она выбрала не самый чистый, но я понимаю, почему.

Цзи Минчэнь смотрел на неё с растерянностью. Всё это звучало так… буднично, будто ничего особенного и не случилось. Он моргнул, затем осторожно спросил:

— Вот и всё? Ты… вот так на это реагируешь?

В его голосе слышалось непонимание. Ведь это было их первое близкое столкновение, первая ночь, пусть и не доведённая до конца… Неужели она не чувствует ни стыда, ни смущения?

Хай Цинли бросила на него недоумённый взгляд — быстрый, острый, как лезвие:

— А чего ты хотел, ваше высочество? Чтобы я залилась краской и прятала лицо за рукавом? На моём месте могла быть любая другая. Вот если бы узнала об этом твоя мать, императрица, то уж точно потребовала бы, чтобы ты на ней женился — как и полагается за такое.

Он сощурился, в голосе зазвучало упрямство:

— А если «другая» — это ты? Выходит, на тебе мне и не обязательно жениться?

— Ты ведь и не воспринимал меня как женщину, — с легкой усмешкой бросила Хай Цинли, отводя взгляд. — Считай, братскую услугу оказала. Я и не из тех, кто будет цепляться за одну ночь, чтобы потом выклянчивать себе свадьбу. Не так уж я и горю желанием замуж идти…

Она махнула рукой, будто отгоняла назойливую муху, но голос всё же чуть дрогнул.

— Пусть будет жизненный опыт, — пробормотала она, — пригодится в следующий раз… Если рядом кто ещё попадётся под такую подлость, я хотя бы знать буду, как помочь…

Договорить не успела. Её запястье резко сжали — крепко, с напором.

Она обернулась, удивлённо вскинув брови. Цзи Минчэнь стоял совсем близко, взгляд его потемнел, в глубине глаз бушевал глухой гнев.

— Нельзя, — выговорил он тихо, но отчётливо, — ты не посмеешь больше ради кого-то так поступать. Ни за что.

Хай Цинли вспыхнула, но тут же усмехнулась — горько, почти насмешливо:

— Ваше высочество, вы, оказывается, ещё и душу мою контролировать собираетесь?

Он растерялся, сбившись с шага:

— Я… Я сейчас же отправлюсь ко дворцу. Поговорю с отцом и матерью. Пусть издадут указ и обручат нас. Я…

Словно захлопнулась створка, Хай Цинли взгляд потемнел. Она медленно выпрямилась, прикрыв глаза.

— Не стоит, — её голос прозвучал глухо. — Я ведь сразу сказала: не хочу использовать это как повод для брака. Можешь уходить, ваше высочество. Просто… забудь. Будем считать, что ничего не было.

— Так дело не пойдёт! — упрямо бросил Цзи Минчэнь, вскакивая с мягкого ложа и торопливо поправляя одежду. — Ты — дочь знатного рода, и не должен был я поступать с тобой так подло.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь.

— Жди меня! — донеслось от него напоследок.

Хай Цинли машинально протянула руку, словно хотела остановить его, но тот уже почти растворился в сумраке, ускользнув из поля зрения, будто сам ветер унёс его силуэт.

Когда-то, ещё не так давно, если бы он вот так решительно заговорил о браке, сердце её бы запело от радости. Но теперь, после всего случившегося, она даже уголков губ не смогла приподнять в ответ. Радость не пришла. Осталась лишь тягучая тяжесть.

Ночь за пределами покоев была густа и тиха, словно сама тьма затаила дыхание. В самой резиденции царила гробовая тишина. Цзи Минчэнь шёл быстро, почти бегом, не чувствуя под собой земли. Мысли метались в голове.

Наверное, всё дело в том, что они с Хай Цинли выросли вместе, слишком хорошо знали друг друга, — и именно эта близость мешала ему представить её рядом в роли жены.

Но теперь, когда они действительно сблизились, всё вдруг встало на свои места. Он вспомнил, как в тот миг, под действием подлого зелья, ни прикосновения Вэй Лин, ни её слова не пробудили в нём ничего, кроме отторжения. А потом — сквозь тьму, помутнение разума, он без колебаний направился именно к Хай Цинли.

Если уж тогда он