Тринадцатый. Мой любимый номер - Верона Виера

Усмехаюсь:

– Смотря для чего.

– Для «поговорить».

– Один.

– Ты знаешь, да, что случилось?

Киваю, а он надвигается:

– Вступиться не мог? Или ты под жёстким каблуком – своей девчонке даже слово сказать не можешь?

– Какой из, Барсук?

Усмехаюсь ему в лицо, но этот бешеный хватает за грудки и, прижав меня к стене, буравит взглядом.

– Тихоновой, дебил!

Хватаюсь за его запястья, хочу ослабить, но гад вцепился так крепко, что выход только один – как девчонка ущипнуть его за кожу. Но я не девчонка, позориться не хочу.

– Я опоздал, – рычу на него, – пришёл, когда всё случилось.

Внезапно он убирает руки и заливается смехом так громко и театрально, будто я сказал несусветную чушь.

– Иванов, ты не меняешься, да?! Такой же гавнюк, как в детстве – вечно опаздываешь, когда нужен.

– Ты чë такой злопамятный, а? – аж бесит его принципиальность. – До сих пор, что я не остался мне простить не можешь?

– Представь, да!

Желваки на его скулах играют, губы сжаты в тонкую брезгливую нить – ещё одно неосторожное моё слово и будет махач.

– Ты за этим пришёл, вспомнить прошлое? Давай, вспомним! – скалюсь в ответ. – Я не сбежал, а сбегал за помощью – это раз! Я не виноват, что погиб твой отец, а не мой – это два! Я по гроб жизни благодарен, обязан твоему отцу и тебе, гад, да! Тебе гад, что жив мой – это три! И я, наконец, не виноват, что квартиру дали нам, а не вам, потому что МНЕ НАХРЕН НЕ НУЖНЫ эти квадратные метры, если я потерял друга! Четыре и пять! Доволен, урод?! А?!

Ору на него, и он в ответ. Орём, как два придурка, что вены вздуваются на шеях. Но кто-то, затарабанивший в дверь, внезапно обрывает наши крики.

– Алёшенька, что у вас там происходит? – старческий голос соседки-шпионки слышится за дверью. – Мне вызвать полицию или маме позвонить?

Молчим и смотрим с Барсуком друг на друга, дышим как два бешеных медведя.

– Всё в порядке, баб Кать! Я просто телек так громко смотрю! – кричу соседке.

– А?

– Говорю, всё нормально, телевизор! – глухая такая же, как и любопытная.

Соседка шуршит к себе в квартиру, слышу как хлопает дверь.

Барсук выдыхает. Я тоже, но всё равно начеку.

Злой Барсук – опасный Барсук.

Он снова усмехается, но не пойму – смеется надо мной или это просто нервное.

– Ты думаешь, я злюсь на тебя всё это время, потому что ты сбежал?

Он трёт ладонями лицо и смотрит на меня с какой-то горечью во взгляде, что мне становится не по себе. Рыдающего Барсука я никогда не видел. Он не рыдает, но глаза его внезапно влажные, угрюмые, с какой-то беспросветной тьмой.

И голос тихий, низкий, не его:

– Нет, Иванов, – он мотает головой, пристально глядя в глаза, но я не отвожу, хочу знать правду. Его правду. – Предательство не в этом. Нам было по двенадцать, я был толстый, потерял отца, мать ревела сутками напролет, похороны, поминки… естественно, я озлобленный на весь мир и на тебя в частности – у тебя осталось всё и даже больше. Но вместо того, чтобы поддержать, не отворачиваться, даже если тебя гонят, а просто подождать, когда утихнут мои эмоции – ты примкнул ко всем. Всем тем, кто гнобил меня за полноту, кто насмехался надо мной и ты стал вместе с ними: со всеми моими, твоими одноклассниками. Ты предал меня в один момент, в самый трудный момент моей жизни. Ты просто не хотел ждать, потому что ты всё время, с@ка, опаздывал! – Барсук вытирает скупые слёзы, но взгляд не отводит, а я, остолбенев, готов провалиться сквозь землю. – Вот такой ты друг, Иванов.

– Макс, я… безмозглый был. Имбецил, если хочешь. Я думал, ты тупо завидуешь, поэтому отшивал меня. Я тоже злился на тебя, не понимал почему. А потом…

– Суп с котом!

Невесело усмехаюсь. Он всегда так отвечал мне в детстве.

– Если бы не наши тёрки, то где был бы я, и где был бы ты? Так и лазили бы с тобой по гаражам, искали камыш да стекляшки. Сорян, Макс, реально! Я вообще не догонял, какое дерьмо в твоей жизни творится.

Он долго молчит, смотрит, сверяет показания мои со своими, а потом выдает спокойным голосом:

– Узнай у Тихоновой, что за конопатый, которого она к Женьке послала, и я тогда тебя прощу. Постараюсь.

– Подожди, ты о чём? Лерон сказала, что никого не посылала. Это сто проц.

– Ну, значит, ты тупой настолько, что тебя легко обмануть – просто, как грудь показать… или чем она там тебя зацепила? А я Женьке верю, и если она говорит, что это Тихонова, то так и есть. Так узнаешь или как? Женькина жизнь летит под откос, и ты, вроде как, к этому причастен. Не, могу я, конечно, но я не буду с Леркой нежно.

– Узнаю. Сам.

Барсук соглашается, кивает и разворачивается к двери, ждёт, когда открою. Выпускаю его, и только закрыв за ним дверь, расслабленно выдыхаю.

Охренеть поговорили!

Кровь до сих пор пульсирует в висках и от наших криков ужасно трещит голова.

***

Прежде, чем отправиться к Лерке, я ей звоню – узнать дома ли, одна или нет? Дома, одна. В трубку она пыталась давить на жалость, всхлипывала через слово. Я сухо кинул ей «жди, сейчас приду».

Открыв дверь, Лерон запускает меня в квартиру и кидается в объятия, обнимает и стонет, как раненая. Хотя она, и правда, раненая: распухший нос, отёки возле, синяки под глазами.

Я стою, опустив руки по швам, её не касаюсь и жду, когда успокоится.

– Я же просил тебя её не трогать, – цежу сквозь зубы.

Она внезапно перестаёт стонать и отстраняется от меня, смотрит в глаза своими влажными, припухшими. Растерянно.

– Алло, Лёш! Ты случайно не ослеп? – хмыкает. – Посмотри на моё лицо, что ты видишь?

– Вижу, что на Хэллоуин тебе не нужен грим.

Она явно не ожидала такого ответа, застыв, стоит словно в темноте. Всматривается в меня, будто я прозрачный.

– Это опять твои приколы, да? Я пострадавшая, Лёш, а не она! Это я стою перед тобой с опухшим носом.