Черноокая печаль - Зарина Солнцева

— Обббещаешь?

Заплетающимся языком спрашивает у меня.

— Да-да, да. Ну?

— Я... у тор..говца... за рекой. Ну... у замор..ского, плоды... чудные... купила. Что... бы так краси..вее стать. Их... сок... ммм... в очи... закапала... и щеки... ммм... натерла... и уста...

— Что за плоды? Ну же, милая, вспоминай название? Как выглядели?

— Черные такие... мелкие, как фасоль...

Вяло рассказывала она, потом хмыкнула, как хмельная.

— Он... сказал, что они... так и зваться у них. Красивая... ммм... женщина. Ммм... я... запамятовала... Бера... бена... О! Бела и как-то еще там.

— Беладона. — вырвалось у меня.

— Во-во-вот так. — закивала девчонка, пьяно качнувшись вперед.

Боги, это же наша красавка. Матриша рассказывала, что за морем она растет еще выше и чудней, чем у нас. Из нее делают зелья и отравы. А еще, вроде как, бабы капают в глаза и на лицо, дабы стать красивее.

Только оно как отрава, и на разум сильно разит! Я уже не могу до нее достучаться. Некоторые лекари даже давали отвар из красавки особо тяжелым раненым, те уходили в мир сна. Только потом редко кто возвращался. А кто возвращался, так его потом кровью рвало.

И бабы, кто в глаза красавку капал, так могли и вовсе взора лишиться, а то, глядишь, кровить они начали. А эта дурында все лицо им обмазала.

Да твою ж...

Подбегаю к котельку и начинаю искать по кухне нужные травы и ингридиенты.

Что же ты, дурында мелькая, наделала?! И из-за кого?

Глава 16

Больная моя, как и ожидалось, с самого утра испарилась с кровати, куда я ее перетащила спать. В нашей с Третьяком спальне. Да, меня пустили сюда жить, особо недовольно щелкая зубами. А я и не успела должным образом все туточки рассмотреть.

Лишь ночью, когда уставшая и всеми обиженная доползала до кровати, доставала сорочку этого паршивого бера из сундука и с ней в обнимку спала. У-у-у-у, паршивец такой! Только вернись, и я тебе устрою!

Несмотря на все слова старой Ганны, что-то внутри меня горело мыслью, что только как появится он, дышать станет легче, и плечи можно будет расправить, и спать спокойнее.

Незаметно для себя я так сильно привязалась к нему, что все думы об этом бесстыжем бере! Он приучил меня к своим горячим и надежным объятиям! Привязал слух к его рычащему голосу и даже к сильному стуку его большого сердца. Под которым я засыпала, приложив ухо к широкой груди. Даже к запаху!

Я чувствовала себя больной этим бером. И, наверное, только из этой странной привязанности к нему и желания ему угодить осталась здесь дожидаться его и терпела все заскоки его родни. Будь любой другой на его месте, то давно бы сиганула через лес обратно к своему людскому роду! И никакой лесной зверь или кто там еще меня бы не остановил.

Думаю, оттого я и не стала сильно ругать молодую деву, что так легкомысленно ради красоты измазалась ядом! По утру, когда отеки почти ушли под ручку с краснотой, я ее узнала.

Она редко на кухне ошивалась. Мельком видала девчонку пару раз только. В основном она приводила из леса добычу. Подстреленных стрелой из лука зайцев, тетерев, куропаток и даже пару раз рыбу.

Слыхала я мимоходом и как ее за это ругали. Мол, нельзя сейчас бабе в лес носа совать, пока твари бродят по округе. Иначе на нее вождю пожалуются. И тот накажет.

Но, судя по тому, как девчушка отмахнулась, жаловались на нее не впервой. И наказывали тоже. Привыкшая она. Чутка вредная.

Но главное, что теперь здоровая. Конечно, по правилам, надобно ей еще пару деньков нужного отвара отпить. Но где я ее изловлю-то? Да и так, думаю, ее тело и дух справятся, чай не человек! Не буду же я баб спрашивать, куда упряталась рыжеволосая девка с опухшим личиком.

Да и, думаю, она затаится на какое-то время. Пока вся «красотень» не уйдет.

Забот у меня и без влюбленной молодки было полно. После ночного разговора с Ганной я как-то поднабралась сил и разума. Осознала, что делать.

Сегодня я юрка «не попадалась на очи Олене», тем самым избежав особо трудной работы. Точнее, пыталась это делать, так как посуду пришлось снова мыть мне.

А еще я внимательно прислушивалась к бабьим разговорам. Что случилось? Когда? Имена? Детали?

Ловила их смех. Эмоции. Норов. Взгляды, брошенные друг на дружку. Медведицы оказались довольно завистливыми. Вредными. Хвастливыми. А еще, именно как говорила Ганна, следовали особой иерархии. На Олену никто и тона не поднимал, и шутили с ней аккуратно.

А еще была женщина, которая, ровно как и я, «не пришлась ко двору». Ее не спрашивали без надобности, не шутили и вообще не трогали. Можно сказать, что, как и меня, не «видели». Но, в отличие от моих бедных рук, которые покраснели и опухли, эта медведица занималась не особо трудной работой. Она шила.

Стояла в углу и штопала: полотенца, рукава, скатерти. Иногда она уходила в большую залу, ей приводили горы одежды порваной. Мужской и женской. И она от рассвета до заката все водила иголочкой по тканям.

Красивая медведица. Косы темно-русые. Заплетенные, а потом собранные на затылке. Одежка добротная, но скромная. Она не была увешана драгоценностями, как остальные. Высокая, слегка худовата на фоне остальных. Всегда бесстрастное выражение миловидного лица и спокойные глаза. Тихий голос, лишенный красок эмоций.

Ни живая ни мертвая.

Очень странная.

А еще я заметила, как она демонстративно увела взгляд, когда вошла мать моего благоверного. И та в отместку пару раз позже стрельнула в ее сторону недовольным взглядом.

Кажись, враждовали они. А враг моего врага...

— Ты долго, опять Олена извела всей работой?

— Ох ты ж... светлые боги! — ухватилась я за бешено скачущее в груди сердце, так как совсем не ожидала услышать голос в своей спальне.

Мое ночное горюшко же, безмятежно дрыгая ножками в воздухе, устроилась на подоконнике у распахнутого окна. Спокойно так, с долей любопытства в карих глазах рассматривая меня.

Краснота с них спала. Это хорошо.

— Да, — неловко кивнула я, прикрыв за собой дверь в спальню. — Невзлюбила она что-то меня. Глаза болят? Губы? Лицо?

— Оленка никого не любит. Она дурная баба, всё Власте стопы целует. Услужиться пытается. Да бы дочку свою под наследников просунуть в будущем. — фырчит