Черноокая печаль - Зарина Солнцева

— Не помню... — жму плечами. — Имена заморскими были.

— А книга та, в которой ты прочла?

— «Одиссея» Гомера, кажись... Только она неполная. Говорю же, один заморский писарь написал разные истории, что поведал на своем веку. А через торгашей книги его попали сюда, к нам. Вот пара знатоков елениского языка и перевели, что смогли.

На самом деле, Матриша знала елениский язык. Хорошо знала. И не только его. И переводила она. Только это была тайна. О которой нам было велено молчать. А байками она нас развлекала вечером у костра.

— Слухай, Агнеш. Я тут медведицу в доме часто вижу. Она всё шьет. Такая молчавная. Волосы светлые. Красивая. Но тихая. Старше нас с тобой будет на десятку весен. Всё имя ее не могу поимать с уст остальных.

— Шьет постоянно, говоришь? — хмурит она лоб, а потом, опомнившись, изрекает: — Так это наверняка Озара. Жена Милана, сестрица Добрыни. А что?

Морщусь. Не нравится она мне. Что-то с ее телом не так. Будто убивает ее что-то. То ли ее, то ли не ее.

— Грустная она какая-то, всегда печальная. Да и не говорит совсем.

Агния тяжко вздыхает, растрепав свои косы.

— Она за Милана замуж выскочила, как ты за Третьяка, вопреки всем. Власта особо лютовала. Не по нраву ей это показалось. Она ведь Озару Грому в нареченой сватала. Красивая, кроткая, но и не глупая. Сильная и талантливая. Тот как раз-таки в обиде не оказался, ему не до женитьбы тогда было. Кобель еще тот. Не нагулялся. А Милан ей искренне люб был, и она ему. В общем, брак сначала не благословили. Ни его родня, ни ее. А потом Гром расхрабрился, все улеглось...

— Да только...

— Что?

— Почти десять зим прошло с их брака, Озара все разродиться не может. Сначала первых двоих потеряла. Поветуха сказала — не донесла. Потом так и не осталась тяжелой. Слушок пошел среди баб, что это так ее Леля наказала за то, что Озара мать ослушалась.

Что-то щелкает у меня в мозгу. А ведь от нее молоком несло. Ведать, тяжелая она. И смерть не ее, а младенца забирает. Но почему? Проклятие? Болезнь? Или что-то другое?

Сон у меня сегодня тревожный. Сразу, как ушла Агнеша, уснуть не могу. Тревожат разные думы. Вспоминаю, отчего плод можно скинуть, сама того не ведая. Но ничего путного на ум не приходит.

С самого утра подымаюсь первой. Спешу вниз. Но мимо кухни. Прямо к широкому коридору вниз к чулану. Там хранятся нитки и обноски, которые она штопает.

Хочу поимать ее здесь.

И не прогадала ведь! Медведица появляется в дверном проеме в своем излюбленном скромном платье. С двумя косами и грустью на дне глаз.

— Озара.

Откликаю ее. И та, бросив на меня быстрый взгляд, тихо бросает:

— Иди в зал. Мать Власта с утра не в духе, достанеться тебе.

А я неожиданно цепляюсь взглядом за бусы на ее шее. И отвести не могу. Камушки зеленоватые, но сейчас в полумраке чулана отдают мерцающим синеватым блеском.

Черная магия.

— Озара, а бусы у тебя давно?

Она пораженно смотрит на меня с непониманием. Слегка трогает их пальцами. Играет ими.

— Давно... Подарок на свадьбу.

Значит, с того момента, как она детей своих растеряла.

— Озара, сними-ка их, будь ласка.

Подхожу к ней ближе, но застываю на месте, когда меня награждают недобрым взглядом. Вздрагиваю.

— Послушай меня, пожалуйста, — примирительно поднимаю руки, — они мне не нужны. Оставь их себе, в шкатулке, на столе. Только сними с шеи. Они зачарованы темными чарами.

— Ты блаженная, что ли, человечка?!

Яростно рычит она на меня. В всегда спокойных глазах полыхнул гнев.

А я не могу молчать. Не могу! Я чую, как дитя в ее утробе умирает!

— Да сними ты их, дурная. Это они твоих детей убивают!

Мгновения, и меня лишают воздуха. Медведица хватает меня за горло, припечатав спиной к стене.

— Не смей... Не смей вспоминать моих нерожденных детей... — шепчет она с болью и безумием.

Чернота наваливается на мои глаза.

Я почти теряю сознание, как тиски пальцев исчезают с моей шеи, и я падаю на пол, хватаясь за горло.

— Озара, мать твою медведицу за ногу! Что ты творишь?!

Голос Третьяка как мед для моих ушей. Я улыбаюсь через боль. Но слышу, как он грубо встряхивает медведицу в своих руках. Оттого через боль в горле хриплю:

— Не трогай ее! Третьяк, нет! Она беременная!

Они застывают оба, потрясенно глядя на меня. Судорожно глотающую воздух на полу. Неверующая пелена заполонила глаза красавицы, и капли боли. Третьяк ослабливает хватку и отпускает ее. Медведица же в смятении бросает на меня последний взгляд и выбегает наружу, сбив с ног стоящего в дверном проеме Мирона. Бер, как ни странно, быстро убег за ней.

Мы остались с Третьяком одни.

— Маленькая моя. Черноокая печалька. Прости меня. Ну прости дурака. Как же я так.

Он берет меня на руки, как маленькую. Обнимает. Баюкает. А во мне лопается тонкий сосуд, в котором накопились все слезы, обиды и горести.

Судорожно хватаю его за шею. Прячу лицо на груди и реву. От счастья, что он рядом со мной живой и целехонький.

И от боли. За всё, что довелось пережить.

И он меня жалит. Просит прощения. Целует щеки, заплаканные очи, покрытые шрамами и мозолями руки. Так незаметно для себя. Вообще не помню, когда начинаю его уже я целовать. Робко и неуверенно. Благо, он давно перенес нас в нашу спальню.

Всё как-то быстро происходит. Вот исчезло мое платье. Сорочка. Вот еще немного, и я обнаженная. Я стыдливо укрываюсь от него. Смущаясь то ли своей наготы, то ли его. Хотя штаны еще на нем.

— Ты чего, милая, мы муж и жена? Забыла, что ли? Мы не успели одно важное дельце сделать.

Хищно улыбается.

— Не забыла... Но... не... средь... бела дня, то... боги... кхм... разгневаются.

Прикрываюсь простыней.

— Ну что ты, милая, — он чмокает меня в лоб, но покорно уходит к единственному окну и закрывает его одеялом, припечатав тому края об торчащие гвозди в стене над окном. Легкий полумрак окутывает комнату. Через узкие щели хлынет лишь немного света, едва ли озаряя всё вокруг.

Я слышу быстрее, чем вижу, как