Черноокая печаль - Зарина Солнцева

— Сестру. — Отпустила я взгляд на свои руки.

— Аааа. — Понятливо кивнула девчонка, хотя вряд ли осознала мою печаль и грусть. — Так ты не реви понапрасну. Третьяк вернется, и сводит тебя по родным краям. Он хороший. Ты не гляди, что большой и суровый. Он знаешь какой... Он!

— Знаю... — Киваю я с легкой улыбкой. Потому как не чую к ней той самой ревности, что съедает утро. Она так мне его расхваливает, словно младшая сестра брата. — Оттого и вышла за него.

Не совсем-то я и вышла за него. Но это останется меж нами двумя.

— Мда... — Вздыхает она долго, а потом чешет пальцем бровь. — Поднагадил он, конечно, маменьке со своей женитьбой знатно. Одно плохо, он далеко, и расхлебываешь всё ты одна.

— Почему же она так сильно ненавидит мой род?

Робко интересуюсь я. И Агния машет рукой в воздухе, слегка нахмурив рыжие бровки.

— Старая это история, не знаю я всего. А старшие бабы молчат, даже сплетничать об этом не смеют. Да и насчет тебя... Не только твоя людская кровь виновна. Власта — мегера и властная зараза. Управляет всем и всеми, куда дотянется. Сыновьям своим она давно сосватала «добротных», по ее мнению, девиц. Братья отбивались как могли. А Третьяк, как всегда! Красотень такая, взял и уже вернулся женатым!

Вот оно как. Пользуясь болтливостью Агнии, я осторожно задала еще один вопрос.

— Скажи, а девица, выбранная Властой для Третьяка, здесь? В доме?

— Ага, это Красимира, дочь Берислава. Ты, наверное, ее на кухне ведала, ее все Красей кличут, такая с длинными косами с лентами в них, чуть темнее моих. Нарядная всегда, но спесивая жу-у-у-ть. А еще и лицемерка! На виске у нее еще и родинка есть. Вот здесь!

Как это не видала я ее... Конечно, видала. Это же она меня дважды кипятком чуть не ошпарила. И пинала плечом «случайно» тоже она. И ножом чуть палец не отрубила. А я все гадала, чего девица больше все усердствует.

Вот тебе, Третьяк, и невеста! А ты, зараза, клялся и божился! А ведь Мирон тебя предупреждал!

— Эй, да ты чего ты сникла, Наталк? — меня снова потресли за коленку, возвращая из тяжких дум. — Не по нраву она Третьяку, никогда была. Он вообще, считай, последние время с нашими паршивками на виду ни с кем не путался. После того как с Мироном беды-то случилось, так Третьяк и глянуть на них не мог! Так что не серчай, его ты теперь. А он твой. У нас беров это строго. Теперь только до смерти так. Ну или ты убежишь!

Хмыкает она напоследок, довольная своей шуткой. Но тут же суровеет, когда на моем лице не расцветает улыбка.

— Ты же не убежишь?

И я коротко мотаю головой, устало провожу ладонями по лицу. Глаза слипаются. Сил нет их держать открытыми и говорить. Благо, Агния из понятливых. Подымается на ноги, подходит к кровати.

— Ладной, пойду я. Благодарствую, что ли, за помощь, и это... Должной я тебе остаюсь.

— Погоди, Агния. — останавливаю я ее. Как-то страшно ее отпускать, впервые за пару дней с кем-то поговорила нормально. Ну, не считая Ганны вчера. — Мне ничего не говорят про Третьяка. Неспокойно мне за него на сердце. Может, ты знаешь что?

Она застывает на подоконнике. Тихо цедит ругательства под нос.

— Не переживай за зря, Наталк. Он хороший охотник. Весточка сегодня утром пришла. Они на логово вардоса натолкнулись. Сделают засаду, угробят его. И домой. Так что жди на днях мужа.

— Спасибо, — киваю ей, ощутив легкое удовлетворение. — Ты это... приходи завтра вечером сюда. Читать научу.

Робкая улыбка расцветает на девичьих устах. Она словно листок срывается со стебля в тьме ночной, оставив за собой лишь распахнутое окно. И ощутимый аромат чего-то сладкого.

Я опять сплю в обнимку с сорочкой Третьяка. И он даже мне снится. Опять шутит, обнимает и кормит малиной и поцелуями...

Встаю с первой зарей и сразу спускаюсь на кухню. Работа кипит.

Сегодня я, помимо Олены и ледяных глаз Власты, избегаю и Красю. Подмечаю про себя самых спокойных и не вредных баб. Ошиваюсь вокруг них. Не выделываясь. И не привлекая к себе лишнего взгляда.

То и дело ищу очами серебристую макушку и сухую фигуру Ганны по дому среди баб. Или же огненно-рыжие косы озорной Агнии. Но нет... Их здесь нету. А вот молодка у печи так и сидит за шитьем. Грустная и забытая всеми.

Пройдя мимо нее, я чую странное дело. Смертью пахнет. Нет, не совсем ею. А будто она привязана к ней — страдание и боль. А еще что-то вроде запаха молока чую.

Жаль, подойти ближе не могу, да рукой с макушки до пяточек провести тоже не могу. Не поймет.

Весь день я кручусь, верчусь в ожидании вечера. Даже успеваю разминуться с Мироном во дворе, когда меня отправляют за дровами. Он тревожно меня осматривает. И поджимает ненавистно губы, узрев исполосованные руки, местами в волдырях и в мозолях.

— Исхудала. — цедит зло. — Болезненная вся. Эх, Третьяк, что же ты натворил! Что?

Причитает с обидой на друга.

— Уж, лучше бы оставил тебя под моим надзором где-то недалече в людском постоялом дворе. Я бы уследил, чтобы никто не обидел. А так... Связаны у меня здесь руки, милая. Не спомочь мне тебе.

— Чего сделанно, того не вертать, — отмахиваюсь я. — Ты лучше скажи мне, есть ли новостей от Третьяка? Как он? Не ранен ли?

— Все с ним в порядке! — ворчит Мироша. — Уже вертается обратно. Ты еще пару лун потерпи, Наталк.

Значит, не обманула меня Агния. Правду сказала. А не сделать мне ее союзником, м? Да, девка моложе меня, поветреннее будет. Но лишней подруге мне здесь не мешает. Да и... Уж шибко она схожа на Стаську. Душа сама к ней тянется.

— Слушай, Мирон, я тут с вашей молодкой разговорилась. Девка, кажется, неплохой. Стоит ли мне ей доверять, не знаю?

Бер останавливается и хмурит брови, прокусывая губу.

— Ой не знаю, Наталк, не знаю... Наши девки спесивые, гордые. Да в услужении тетки Власты ходят. Как бы ничего дурного тебе не сделали. С кем ты там разговор наладила?

— Агния. Такая, с рыжими косами и светлыми глазами.