Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

— Парень так и не приезжал? — хрипло спросил Володя, оглядев мою кухню.

— Приезжал, приезжал. Да ты с похмелья лежал, — выдала я, как заправская частушечница.

— Когда это? — резанул Володя.

— Когда шутки понимать научишься, — не сдавалась я.

— А я без шуток спросил.

— Я с шуткой ответила… Бери оладушку.

— Я ж серьёзно хотел поговорить, — сказал Володя, скрутил блин, макнул его в сметану и тут же проглотил.

— Говори.

— Ртутная ты какая-то сегодня. Спросила бы, как работа, что ли.

— Как работа?

— Да какая разница!.. Ты вот зациклилась на одном баламуте. А это не надо! Если он замуж не берёт — другие возьмут. Ты видная девка!

— А кто тебе сказал, что не берёт? Может, я сама не иду.

— Скажешь! У женщины одно на уме: замуж, родить…

— Так это не одно, а два. И я вижу, не только у женщин.

— А у кого? У меня, что ли? Ха! Мне оно надо? Это мать говорит, что надо… А я бы и так век прожил. Вижу ведь, как мужики маются… Хотя вот ты мне нравишься. Да и живём рядом — тебе и переезжать недалеко, и газонокосилка твоя будет, и баня. И коза. А одной тут спать-то… холодно! — Володя допил чай, встал с табуретки и без приглашения пошёл в мой кабинет. Хмыкнул, перешёл в спальню, сел на кровать. Она недоверчиво скрипнула.

— О, а тут уютно! Обои хорошие… Ты, это, иди-ка сюда, чего сидишь там?

— Ты это кому, Кукушкину?

Кузьма сидел на старом буфете и смотрел на всё с высоты.

— Кукушкин! — засмеялся Володя. — Вот же имечко придумала! Может, у него и отчество есть?

— Есть-есть. Кукушкин Кузьма Петрович.

Я вошла в комнату, подошла к окну и открыла его настежь. Кругом, во тьме, загадочно стрекотало. В окно заструился ночной травный запах.

— Ты, друг Володя, не засиживайся. А то мне спать пора.

— Так и я о том… Иди рядом посиди, — Володя похлопал тёмной некрасивой рукой по моему покрывалу.

— Нет, спасибо, я как-нибудь потом.

Внезапно он резко схватил меня за руку и, неприятно хохотнув, попытался усадить то ли рядом с собой, то ли себе на колени. Я выкрутилась. Попытка тут же повторилась — и тоже безрезультатно. Только в этот раз я с размаху дала ему по руке и громко сказала:

— А ну-ка пошёл отсюда!

Я вышла на кухню, он подался за мной. Снова стал хватать за руку.

— Ну, малая! Ты что, обиделась? Я же шучу!

— Уходи, сказала!

Я подошла к окну, чтобы, в случае чего, начать кричать в него что есть силы. Но тут Кукушкин — храброе сердце, недреманное око, десять лет копившее силушки богатырские — отчаянно прыгнул на гостя. На голову, а с головы — когтисто, сочно — по спине. Потом сразу — вжух под кровать!

Видно, кукушкинские когти немного протрезвили Володю, и со струйкой крови на лбу он подался к выходу, ругаясь и суля мне вечное женское одиночество…

Было ли мне смешно? Было. Смех и злость щекотали нервы — и непонятно, что из них больше. А ещё я гордилась моим пушистым героем, который поймал первую в своей жизни «мышку». Впрочем, когда насмешливый адреналин стал утихать, я почувствовала обиду… Не на Володю.

Вот так: чужих девушек кормим стихами и мороженым, провожаем до метро, а своя — одна сидит в деревенской избе, точно поросёнок Наф-Наф, и, как может, воюет с тяготами судьбы. Вскоре мне стало совсем обидно, тревожно, ревностно… Телефон молчал, если не считать нескольких дежурных сообщений, набранных впопыхах. Я их даже не открывала. Просто выключила телефон, напилась чаю с мятой и, чтобы уж точно ни о чём не думать, легла спать.

Но мне не спалось. Сердце катилось к тумбочке, на которой лежал телефон, и колючим ежом прикатывалось обратно. Забиралось под одеяло, находило норку и неприятно ворочалось. У Кукушкина случилась первая «мышка», у меня — первая одинокая ночь в этом доме…

21

Длилась она недолго: в полтретьего за мной приехали. Сначала дали несколько гудков, а потом с остановки послышалось:

— Эй, пассажирка! Я тут долго стоять не буду.

Оторвав голову от подушки, я сразу узнала голос водителя голубого автобуса. Чувства мои были двоякими: с одной стороны, я ждала путешествия в Волфайн, с другой — мне бы с реальной жизнью разобраться.

Я оделась, вышла из дома и направилась к остановке. Зашла в автобус, поздоровалась с водителем — и мы поехали по знакомой ночной темноте, в которой ничего, кроме наших фар, не было видно… В этот раз автобус шёл не без остановок. На одной из них в салон вошли двое — парень и девушка. Кажется, они были очень увлечены беседой. Наверное, заговорились, загулялись допоздна и никак не могли расстаться. Свет в салоне в этот раз был намного глуше, и я с трудом могла разглядеть их лица. Молодой человек что-то увлечённо говорил девушке, она кивала — и тут до меня донеслось знакомое… Стихи Сельвинского о тигре, которые так любил Миша!

— Миша, — хотела позвать я, но губы не слушались. — Миш! — слово застревало в горле. А стихи продолжали звучать. Девушка восхищённо смотрела на парня, чуть приоткрыв рот. Мишка! — снова ни звука…

Внезапно мне стало не хватать воздуха.

— Водитель! — закричала я; тут мой голос сработал. Остановите сейчас!

Автобус резко затормозил.

— Пожалуйста.

Я выскочила из салона на землю и, глубоко дыша, обернулась, двое сидели как ни в чём не бывало, совершенно не интересуясь происходящим. Чтобы проверить речь, я тихо-тихо пробормотала: «Мы — волки, и нас по сравненью с собаками мало…» Молодой человек — кажется, он не мог меня слышать — резко поднял голову и посмотрел в мою сторону. Девушка оглянулась на меня вслед за ним. Она оказалась очень хорошенькой… Автобус тут же зарычал и понёсся вдаль. А я осталась стоять на обочине, у самого леса.

Недалеко в лесу горел костёр. Ноги повели меня туда. Я поняла, что наконец-то увижу своих, и тут же забыла неприятности моей поездки.

22

— А вот и вы, — улыбнулся мне Влад. — Мы ждали вас! Стив говорил, что вы появитесь со дня на день. Но вас долго не было.

— Ну вот, теперь все в сборе. Где пропадала, Ника? — Стив, как всегда, был спокоен, радушен. Он подбрасывал сучья в огонь, нанизывал кусочки грудинки на гладко обструганные сучья.

Тори, в тёплом спортивном костюме,