Рекорд - Ольга Вечная

— Да знаю я, лет пять уже. Он ей здорово помогает. Нормальный мужик, не псих, не адреналинщик. Мама рядом с ним помолодела.

— Зачем тогда они скрываются?

— Понятия не имею. Я ей говорил, что не против, если она устроит личную жизнь. Но мама всегда начинает отнекиваться с таким видом, будто я ее оскорбил.

— Сложно радоваться жизни, когда любимый сын в длительной депрессии.

— Я не в депрессии. Я в порядке.

— В тебе будто живут два человека. Таких разных. Они между собой еще и борются. Во мне тоже живут двое. Или даже трое. Это все ничего. Ничего страшного. Страшно — это когда в подвале один сидишь, а все остальное терпимо. И потерять тебя мне тоже страшно. Знаешь, так больно было, когда я подумала, что ты закончил наши отношения и увлекся другой. Хотя часть меня успокоилась, потому что ты — красный флаг, ты встречался с моей сестрой, ты… вообще не подходящий для меня парень, а значит, безопасный вариант. Мне было бы проще отпустить тебя к другой, чем бояться, что ты не доедешь до финиша. Но при этом я бы так хотела, чтобы ты выбрал меня той, которая будет за тебя бояться каждый раз.

Я пару раз моргаю, осмысливая.

— Ты себе противоречишь.

— Два разных человека. Помнишь?

— Или даже три.

— У простых людей все просто, у нас так не получится. Ну и ладно же? На хрен эти хреновы шаблоны.

— Точно. На хрен.

Через час мы поднимаемся в лифте в съемную квартиру. Стоим в полуметре друг от друга.

Сердце бьется так, что чувствую его. Оно стучит, сигналит, словно я трассу заканчиваю. Хотя нет, во время гонки пульс ровный. Ощущение, что мы уже на финише.

Я обычно воздерживаюсь перед значительными соревами, чтобы сохранить ясность ума. Не отвлекаюсь. Бабы — это то, что необходимо после. Это — награда.

Я смотрю на Настю, она смотрит на меня.

Цифры с номерами этажей мелькают под потолком.

Мы улыбаемся друг другу. Да или нет?

Как в первый раз в машине.

В конце концов все сводится к простому вопросу: да или нет?

Двери лифта разъезжаются, и у меня забрало падает. Мысль уже только одна в башке, пульс колотится.

Заходим в квартиру. Я тяну руки к Насте — она отбрыкивается.

— Нет уж. У тебя гонка послезавтра, я хочу, чтобы ты живой приехал.

Я пытаюсь ее губы поймать, своими накрыть.

— Тебе вставать в шесть. Уймись, Агай. То, что ты нюни у мамы в кафе распустил, а я выслушала, не значит, что тебе теперь все можно!

Еле-еле получается скрутить. Настя вырывается. Сильная, блин, девка. Надо было не кормить с утра.

— Отвали от меня, Агаев. Просто от-ва-ли, матом прошу!

Я толкаю ее к стене, выкручиваю руки, ловлю, фиксирую, бешеную. Одной ладонью запястья сжимаю, сдавливаю. Второй — горло.

Возимся, как будто и правда преступление.

Силой раздвигаю Настины губы и протискиваю язык. Кусается, блин! А потом резко расслабляется, и я ее, блядь, наконец целую. Беру ее рот, беру ее всю в эту самую минуту влажно и жадно, чувствуя, как она переминается с ноги на ногу. Это пока все, что позволяю в таком положении. Настя вздыхает — рвано, робко.

Я отрываюсь. Глаза у нее полупьяные, и слеза по щеке.

Сглатываю, внутри все обрывается. Я почему-то решил, что на равных, что могу с ней как с равной, а Настя же девочка. Все же девочка. Принудил, да?

Отпускаю.

Она задирает подбородок. А потом прыгает на меня, как диковатая обезьянка, обнимает руками и ногами. Едва успеваю за задницу подхватить одной рукой и второй на стену опереться, как-то неожиданно вышло. Настя сама льнет к губам. Поддерживаю ее и глажу.

— Ты че, эй? — бубню хрипло, когда отрывается от моих губ и облизывается. Всхлипывает.

— Поклянись, что это не последний наш раз. Поклянись мне своей душой.

Мы смотрим друг другу в глаза.

— Если я умру, мои близкие продолжат жить счастливо. Мы ведь так с тобой решили?

— Но не сейчас. Сейчас я не готова. Поклянись, или ничего не будет. Я драться с тобой буду, кричать, кусаться. Я живой не дамся тебе, если не поклянешься.

Настя впивается пальцами в мою шею. Я наматываю ее волосы на кулак, стягиваю.

Мурашки бегут по коже. Я чувствую себя взвинченным и ослепленным. Потом я представляю, что меня не будет, и с Настей без меня что-то плохое случится. Каменею. Тут же отмираю. Хер ли я туплю так долго? И такое нетерпение обрушивается, что немедленно тащу ее к кровати. Бросаю на постель, забираюсь сверху. Расстегиваю штаны

Настя смотрит на меня ошарашенно. Затихла, только дышит часто.

И мое дыхание в комнате — глубокое, торопливое. В остальном тихо, хоть бы собака где-то у соседей залаяла. Ни фига. Все так значительно: пряжка ремня: ширинка

Я накрываю Настю собой, стискиваю в руках, прижимаю к груди, а она обнимает меня. Мы снова целуемся, влажно и долго, так, что я, все еще каменный, начинаю гореть. Целуемся, задыхаемся.

Если задыхаться, то так, наверное.

— Клянешься? — Ее руки под моей майкой, Настя впивается ногтями в лопатки.

Сцепив зубы, киваю.

Ее объятия из крепких, нетерпеливых, болезненно-надломленных вдруг становятся нежными. И сама Настя из колючей, бешеной гаражной девки, острой на язык, с монтировкой в руках, тоже превращается в ласковую и мягкую.

Я глажу ее по голове с несвойственной мне осторожностью, я убираю с ее лица волосы. Устраиваюсь между ног, направляю себя рукой. Наши губы соединяются в легком поцелуе. Я ощущаю на себе тихий Настин выдох. И толкаюсь.

Протискиваюсь с трудом в ее влажный жар. Дурею от того, как горячо и мокро. Кайф простреливает все клетки разом. Это как будто в полной тишине врубили колонки на полную, и так бахнуло, что на миг от концентрации ощущений рецепторы отключились. Я прижимаю Настю к себе, на мгновение захлебнувшись ее ошеломляющей девичьей нежностью. Слишком чувственной для меня, слишком податливой. Моей. Моей. Толкаюсь еще раз — Настя выгибается дугой и стонет. И я слышу этот звук в своем вакууме. Он отрезвляет мгновенно. Бьет по мозгам той же монтировкой.

Я чувствую Настины спазмы, влаги становится больше. Каждой клеткой своего тела я ощущаю ее оргазм, он звучит стартом к