Принцесса крови - Сара Хоули

Зато теперь было ясно, почему он смолк и обессилел, когда я ударила по железу. Он — магия. Чистая магия, упавшая со звёзд. Он стал частью меня — и железо украло эту силу, как и всё остальное.

Каллен, похоже, с удовольствием играл наставника. Он был терпелив и разбирал каждую тему дотошно.

— Магия не бесконечна, — сказал он, и руки его двигались легко, будто рисуя в воздухе, — от переиспользования истощается, хоть и восстанавливается сама.

— Это я знаю, — ответила я, смущённо заправляя влажную прядь за ухо. Как всегда, волосы не желали слушаться, пружинили наружу. — Меня ослабило в тронном зале.

Его взгляд скользнул за моим движением:

— Со временем станет легче. Но убивать магией всегда тяжелее, чем делать что-либо ещё.

— Почему?

— Если бы это было просто, что помешало бы такому, как Друстан, выжечь весь строй врагов? Магия сама держит себя в узде так, как мы до конца не понимаем. — Его взгляд потемнел. — У некоторых выносливость при убийстве выше. Роланд был печально известен: казнил без передышки. А Осрик…

Я видела, на что он способен. Так бывает, когда безграничная жестокость встречает сырую мощь.

Глаза Каллена померкли, устремились куда-то сквозь комнату.

— Во время первой гражданской войны Осрик соткал больше иллюзий, чем кто-либо считал возможным. Заставлял врагов бежать на клинки или сводил с ума, пока они не убивали себя. И продолжал это год за годом. Века казней — где захочет и когда захочет.

— Его сила никогда не иссякала?

— Уверен, иссякала. Но никто не мог сказать, когда — он любил вынуждать других убивать за него. Конца не было.

Лицо Каллена стало неподвижным. Будто озеро схватилось льдом. Будто на глазах умирала редкая вещь.

Я знала лишь крошечную часть того, что пережил он, и всё же не могла представить века рядом с Осриком.

— Каллен, — прошептала я и коснулась его руки.

Он медленно моргнул; тёмные ресницы прикрыли глаза с тенью вечной усталости. Когда он в последний раз чувствовал себя спокойно?

Возможно, никогда.

— Я бы убила Осрика снова, если б могла, — сказала я. — Убила бы хуже.

Слова вырвали его из оцепенения. Он взглянул боком, уголок губ едва тронуло:

— Ты сделала достаточно. Смерть была хорошей.

Была ли? Я видела, как горло Осрика расползается под моим клинком. Его рваный визг, озеро крови под ним, страх в лиловых глазах, пока я перечисляла, за кого мщу: за Аню, за Мистей… за себя.

— Не знаю. Могло быть больнее.

Каллен выдохнул коротко — между смешком и вздохом:

— Думаю, ничего не было бы «достаточно больно».

Прядь тёмных волос прилипла к его шее, ещё влажная от полотенца. Он носил волосы короче, чем многие фейри; концы едва касались ключиц. Сколько раз ему приходилось отмывать кровь из этих прядей?

Может, поэтому он и стрижётся.

Молчание задержалось. Печальное — но не тягостное. В комнате сидел призрак прошлого, а мы слушали его шёпот.

— Дом Света поймёт, что это были мы? — спросила я тихо. — Они будут мстить?

— Мои люди прочесали район. Рядом никого не было, тела уже утилизируют. Но смотря, кто ещё знал их маршрут — может стать очевидно, где они пропали.

Я вздрогнула.

— Тот, что ударил меня ножом… Он сказал, что они захотят, чтобы я страдала. Он не уточнил, кто такие «они», но это же Торин и Ровена, верно?

Жвало на скуле Каллена дёрнулось.

— Да. Саламандру-костолома пришлось везти из Линдвика, и стоила она, уверен, дорого. Но Ровена коллекционирует яды — она может себе это позволить.

Во тьме случаются странные вещи.

— Полагаю, они будут продолжать пытаться меня убить.

— Я убью их раньше, — мрачно сказал Каллен. Он перевернул ладонь и переплёл пальцы с моими.

Я уставилась на наше сцепление, дыхание участилось. Странная близость — обрамлённая угрозой насилия. На его ладони и пальцах мозоли, объяснимые только одной жизнью — войной.

Этой рукой он вырвал чьё-то горло.

Пульс забил слишком быстро. Хотелось дёрнуться — от него, к нему, как-то сразу в обе стороны. Нежного касания я не слишком-то и знала. А нежного касания от него… я не понимала, что думать.

— Думаешь, совет разозлится? — спросила я, делая вид, будто держаться за руки для нас — совершенно обычно. — Друстан наверняка скажет, что убивать светлых в общественных коридорах — безрассудно. Плохая политика.

Пальцы Каллена сжались.

— К чёрту Друстяна, — взорвался он, и глаза моментально наполнились чёрным, как пустота. Воздух охладел, по коже побежали мурашки. — Они заслужили хуже.

Несмотря на холод, меня обдало жаром. Отчасти смущение, но ещё — что-то другое. Странное, жестокое и сложное.

— Прости, что тебе пришлось это сделать ради меня.

— Я не жалею.

— Эти смерти давят на тебя?

— А на тебя?

Я колебалась, потом сказала правду:

— Хотела бы я чувствовать себя из-за них хуже.

Чернота сошла с его глаз, оставив только тёмно-синий полночный.

— Отменила бы ты их, если б могла?

Я покачала головой.

— Даже если убийство Солнечных стражей — дурная политика? — мягко добил он. — Даже если Торин и Ровена выяснят, что случилось сегодня? Ты могла бы сказать, что всё сделал я один, сохранить козырь на потом…

— Нет. — В этом я была уверена. — Ты спасал меня. Ты рисковал…

— Не то, чтобы я…

— Рисковал, — упрямо сказала я. — Ты истекал кровью, Каллен. А я едва не погибла, потому что не собиралась смотреть, как ты дерёшься один. — Я сжимала его пальцы слишком сильно, но не могла отпустить. — Я не стану спокойно наблюдать, как ранят того, кто попытался мне помочь. Пусть это даст мне преимущество потом. Пусть это «правильно» для Дома Крови — для меня это неправильно.

И это, возможно, моя слабость. Мудрый правитель приносит жертвы ради общего блага: когда на одной чаше судьба тысяч, настоящая королева не кладёт на другую одну-единственную жизнь.

Но я не королева. И даже толком не принцесса. Упрямая деревенская девчонка, которой внезапно выдали власть; моя верность яростна, но не безгранична. Сегодня Каллен её заслужил.

Интересно, думал ли он сейчас о том же — какой плохой из меня лидер. Но он лишь посмотрел с обычной, неотступной сосредоточенностью:

— Тогда важно только одно: с чем ты сможешь жить. И с чем — нет.

Сколько жертв ему доводилось взвешивать? Сколько раз он выбирал меньшее из зол — или, может быть, большее?

— С чем ты не смог жить? — спросила я.

Он удивился — как всегда, когда мой интерес обращался на него. Остальные в Мистее, вероятно, уверены, будто