Мой суженый, мой ряженый - Татьяна Бочарова

— А друзья у него были?

— Друзья? — Вовка презрительно хмыкнул. — Да кто с ним стал бы дружить? Он же как глухонемой был, а уж если открывал рот, то лишь для того, чтобы сказать какую-нибудь гадость. Это, кстати, он умел — попасть в самую точку, да побольней. В старших классах с ним предпочитали не связываться — себе дороже обошлось бы. Девчонки, те его особенно опасались, они же годам к тринадцати все ранимые становятся, упаси бог, если кто их унизит, высмеет их внешность.

— Он издевался над девушками? — тихо спросила Женя.

— Еще как. Да и не только над ними. Парней тоже не щадил. Ему за его долбаное остроумие даже предлагали стать членом команды КВН, в восьмом классе, кажется. Но он отказался. И слава Богу, а то представляю, какие бы шуточки были у нашей классной команды. — Вовка ухмыльнулся и вопросительно уставился на Женю. — Все о нем? Или еще что-то?

— Почти все. Ты-то сам… как к нему относился?

— Я? Тебе честно сказать?

— Скажи честно.

— Хреново относился. И сейчас так же отношусь. — Егоров на секунду смолк, затем проговорил другим, более мягким тоном. — Это, конечно, не мое дело, но я не понимаю, как такая девушка, как ты, могла связаться с этим недоумком.

— Ты говоришь, как большинство.

— Большинство всегда правее меньшинства.

— Не всегда. — Женя улыбнулась. — Вспомни хотя бы октябрьскую революцию. У меньшевиков была более гуманная и демократическая платформа.

— Но к власти пришли большевики!

— Ладно. — Женя махнула рукой. — Не будем о политике. Спасибо за информацию.

— Не за что. Для тебя всегда рад стараться. — Вовка дружески хлопнул ее по плечу и пошел обратно в зал.

Женя задумчиво смотрела ему вслед. Ничего не вышло из ее затеи. Ничего. Только осадок неприятный остался на сердце. И уверенность в том, что она плывет против течения. Она одна против человеческой логики, против здравого смыла, против всех. Хватит ли у нее сил?

Вечером она долго исподтишка наблюдала за Женькой, стараясь, чтобы тот не заметил ее взгляда. Однако он заметил. Брови его недоуменно приподнялись.

— Ты чего? Надеюсь, у меня пока что не растут рога?

Женя улыбнулась и помотала головой.

— А что тогда ты меня разглядываешь, как музейную статую?

— Ничего. Так просто.

— Исчерпывающий ответ, — передразнил он, повторив ее слова.

Она подошла и положила руки ему на плечи.

— Знаешь, в детстве мы играли в карточную игру, она называлась «веришь — не веришь».

— Да, знаю. У нас во дворе тоже в нее играли. Кажется, нужно было угадать, какая карта у партнера.

— А он морочил тебе голову. Например, прятал даму, а говорил, что у него валет. Или король. И спрашивал: веришь ты ему или не веришь.

— Ты предлагаешь сейчас сыграть?

— Но только не в карты, — быстро проговорила Женя.

— А во что же тогда? — удивился он.

— Будем задавать друг другу вопросы. О чем угодно. Каждый волен отвечать, что захочет: либо правду, либо неправду. Задача в том, чтобы угадать, чему можно верить, чему нет.

— Какая-то чушь, — недовольно произнес Женька. — Из области психиатрии.

— Но ведь интересно!

— По-моему, нисколько.

— Чем ты рискуешь? — уговаривала его Женя. — Я все равно не буду знать, правду ты сказал или наврал. Ты, кстати, тоже. Давай хоть попробуем, все равно делать нечего.

— Ну давай, — согласился он, наконец, со скрипом.

— Сядь, — велела Женя и пододвинула ему стул.

Сама она устроилась на стуле напротив. Расстояние между ними было не больше полуметра.

— Кто начнет?

Женька пожал плечами, демонстрируя, что вся затея — полнейшая глупость.

— Ты и начинай, раз придумала.

— Хорошо. Я начну. Ты, когда был маленький, дружил с девочками?

Он подумал секунду, потом кивнул.

— Дружил? Очень хорошо. Я тебе не верю.

Женька улыбнулся.

— И напрасно. Я действительно дружил с соседкой по парте, в первом классе. Может, хватит дурака валять? Пойдем лучше прогуляемся — погода нормальная.

— Нет, погоди. Прикольно получается. Дальше ты спрашивай.

— Что спрашивать-то?

— Да что хочешь.

— Тебе нравится петь в хоре?

— Нет.

— Не верю. Тебе нравится. Ты даже раскачиваешься из стороны в сторону, когда поешь. Мне сзади хорошо видно.

Женя засмеялась.

— Ладно. Один ноль в твою пользу. Попробуем еще?

— Валяй.

— Ты когда-нибудь… чувствовал себя очень одиноким? Никому не нужным, непонятым.

— Нет.

— Не верю. Любой человек когда-нибудь ощущает одиночество. Любой.

— Ко мне это не относится.

Женя напряженно глядела ему в глаза, стараясь отыскать в них хоть какую-то тень, хоть что-то, чтобы указывало на то, что ему небезразлична затронутая тема. И не находила. Глаза у Женьки были ясные и холодные, лицо совершенно спокойное.

— Хорошо. Два ноль. Твоя очередь.

— Ты когда-нибудь кого-то ненавидела? Так сильно, что хотела бы убить?

Она невольно отшатнулась.

— Нет! — тон ее голоса сразу выдал, что она не врет.

Женька усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Верю.

— Почему ты спросил об этом? — Женя чувствовала, как что-то мешает ей дышать. Ладони ее стали мокрыми.

— Спросил и спросил, — невозмутимо произнес он. — Ты же сама сказала, можно спрашивать о чем угодно.

— Но… как-то странно. Разве ты сам кого-то ненавидел? До такой степени.

— А при чем здесь я? — почти весело проговорил Женька. — Пичужка, ты, как обычно, переходишь на личности. Если ты думаешь, что с помощью своих дурацких игр сможешь выведать обо мне больше, чем я сам хочу тебе рассказать, то ошибаешься. Все, что тебе нужно знать, ты уже знаешь.

— А есть что-то, что не нужно? — Она смотрела на него в упор.

— У каждого есть то, что он не намерен обсуждать ни с кем. Даже с тем, кого любишь.

— Ты меня любишь?

— Люблю. — Он бережно накрыл ее руки своими ладонями. — Я тебя люблю, Пичужка. И буду долго любить. Наверняка дольше, чем ты меня.

— Что за глупость? Почему это надо состязаться в том, кто кого будет дольше любить?

— Не знаю. — Женька вздохнул и вдруг глянул на нее доверчиво и даже беспомощно. — Мне почему-то кажется, что скоро все это кончится и ты уйдешь.