Клятва дьявола - М. Джеймс

Я достаю из кармана конверт и протягиваю ему. Он не открывает его — он знает, что не стоит пересчитывать деньги на парковке, но я вижу, как он прикидывает вес. Тридцать тысяч купюрами по сто долларов. Этого более чем достаточно, чтобы он продолжал со мной сотрудничать.

— Смотри, чтобы дело оставалось закрытым, — сухо говорю я, глядя ему в глаза. — Если кто-то ещё начнёт задавать вопросы — федеральные агенты, другие ведомства, журналисты, я хочу знать немедленно.

— Понял. — Он кладёт конверт в карман. — А что насчёт самого Максвелла? Если он решит заговорить...

— Он не заговорит.

Браун смотрит на меня, и я вижу, что он раздумывает, стоит ли расспрашивать меня о подробностях. Он поступает мудро и не задаёт вопросов.

— А если кто-то свяжет это с вами? Инициалы на карточке...

— Никакой карточки не было. — Я оставляю эти слова висеть в воздухе. — Мисс Уинслоу получила психологическую травму. Она выдумала детали, которых не было. Об этом и говорится в вашем отчёте, не так ли?

— Да. Так и говорится.

— Хорошо. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь. — Кстати, как ваша дочь? Всё ещё наслаждается стажировкой в той юридической фирме?

Угроза едва уловима, но очевидна. Он слегка бледнеет.

— У неё всё хорошо. Спасибо, что спросили.

— Я рад это слышать. Будет досадно, если что-то помешает её карьере. Ложные обвинения, всплывшие доказательства того, что её отец брал взятки... — Я замолкаю. — Вы понимаете.

На этот раз он сглатывает с трудом, его лицо становится восковым.

— Я понимаю.

Я оставляю его в гараже, зная, что он сделает именно то, за что я ему заплатил. Я уже привык платить правоохранительным органам, и я знаю, что он будет действовать строго, как и любой другой грязный полицейский, которому я платил за эти годы. Они все думают, что они выше этого, пока это оказывается не так.

С Ричардом Максвеллом было легче справиться, чем с полицией. Один визит в его больничную палату и спокойный разговор о том, что будет с его женой и детьми, если он кого-нибудь опознает, — и эта проблема была решена. Он скажет полиции, что не видел нападавшего, что было темно и он не может вспомнить ничего полезного.

К тому времени, как я добираюсь до машины, мне уже не терпится вернуться домой и посмотреть на Мару, чтобы унять беспокойство в душе единственным способом, который помогает в такие дни. Знакомое напряжение разливается по телу, и я ловлю себя на мысли, что надеюсь, что сегодня она прикоснётся к себе ради меня, что мы будем вместе, пока я наблюдаю за ней через стекло и сталь.

Скоро я воплощу это в жизнь. Обстоятельства складываются так, что я не могу больше ждать. Я уверен, что скоро наступит идеальный момент.

Мне просто нужно ещё немного потерпеть.

* * *

Спустя несколько часов я уже на взводе.

Я иду за мужчиной, который выходит из дома Мары, и чувствую, как напрягаются все мышцы моего тела. Та же ярость, которую я испытывал по отношению к Максвеллу, пульсирует в моих венах с силой неистового возбуждения, усиленного одним простым фактом.

Максвелл прикоснулся к ней против её воли. Это была месть. Он заслужил наказание.

Она хотела, чтобы мужчина из бара прикоснулся к ней. Очевидно, ей нужно напомнить, кому она принадлежит. Я явно не могу больше ждать, чтобы дать ей понять, что всё изменилось.

Я иду за ним по темным коридорам, нервы на пределе, а самообладание на грани срыва. Я не знаю точно, что именно подтолкнуло меня к этому. Когда она пригласила его войти? Когда они сели на диван? Когда его рука коснулась её лица? Но я знаю, что эту черту нельзя переходить снова.

Мужчина, который прикасается к ней против её воли, заслуживает наказания.

Нельзя позволять мужчине, который не я, прикасаться к ней.

Я смотрел, как они сидят на диване. Как он наклоняется к ней. Как они целуются.

Меня переполняет первобытная, неудержимая ярость. Я хладнокровно убивал людей, не испытывая и доли этой ярости. Я отдавал приказы о казнях, сжигал здания, разрушал жизни — и делал всё это хладнокровно, не испытывая ничего, кроме аналитической уверенности в том, что это необходимо для достижения какой-то цели.

Но когда я увидел, как другой мужчина прикасается к Маре, мне захотелось сжечь весь город.

Я буквально чувствую, как от него исходит растерянность и разочарование, пока он шагает по замёрзшему бетонному тротуару, засунув руки в карманы пальто. Мара прогнала его, и это смягчило мою злость по отношению к ней, но это не имеет значения. Он прикасался к ней. Он целовал её. Он был в её квартире, на её диване, в её пространстве.

Он переступил черту, которую нельзя было переступать.

Я шёл за ним пешком, держась на расстоянии квартала, и смотрел, как он идёт к станции метро на Хьюстон-стрит. Он кому-то писал — наверное, другу, наверное, жаловался на девушку, которая пригласила его домой, а потом передумала.

Это не её вина, напоминаю я себе. Это моя вина. Я слишком долго ждал, прежде чем заявить о себе. Одних подарков было недостаточно. Ей нужна плоть и кровь. Прикосновения.

Она явно не меркантильна, и это хорошо. Но если ей нужна физическая близость с любовником, чтобы чувствовать себя защищённой, я дам ей это... После того как я разберусь с этим ублюдком и сделаю так, чтобы он больше к ней не прикасался.

Он сворачивает на улицу, ведущую в более тихий район, и, увидев впереди тёмный переулок, я ускоряюсь, шаг за шагом приближаясь к нему, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы схватить его.

Он не ожидает нападения. Одной рукой в перчатке я зажимаю ему рот, другой хватаю за руку и тяну в темноту. Он сопротивляется и пытается кричать, но я профессионал и давно этим занимаюсь.

Одним плавным движением я разворачиваю его и прижимаю к стене, обхватив рукой за горло. Его глаза широко раскрыты от ужаса, но когда он открывает рот, чтобы что-то сказать, я не даю ему такой возможности.

Я просто бью его.

Мой кулак врезается ему в челюсть, и я чувствую, как что-то хрустит. Боль в костяшках пальцев кажется далёкой, неуместной. Я бью его снова. И снова.

Я и раньше побеждал мужчин. Это часть моего бизнеса. Но я всегда делал это целенаправленно. Это всегда было холодно и