Исцеляя босса - Оливия Хейл

Я смотрю на него, а он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Я не прав?

— Не совсем, полагаю. Не знаю, хотел ли каждый быть моим другом, но я была дружелюбна с большинством.

— Значит, это «да».

— Думаешь, ты меня раскусил?

— Я раскусил тебя в первый же день знакомства.

Я смеюсь.

— Рада быть такой загадкой.

Энтони не смеется. Вместо этого он опускает шампур.

— Но ты ею и являешься. Загадка в том, как ты это делаешь.

— Как я делаю что?

— Как тебе удается оставаться счастливой, оптимистичной и готовой видеть лучшее в каждом.

— Да, — бормочу я, опуская взгляд. — И птички помогают мне одеваться по утрам.

Он стукает своим шампуром по моему зефиру.

— Эй, я не высмеиваю тебя. Знаю, я подшучивал над этим раньше, но Саммер… твой оптимизм искренен. Так ты видишь мир. Это впечатляет. Для меня это полная, черт возьми, загадка, как ты это делаешь, но это захватывает дух.

Я встречаю его взгляд — темный и серьезный. Не думаю, что когда-либо мужчина смотрел на меня так, как он. Словно пытается запомнить каждую мою черту.

— Я не всегда счастлива.

— Я знаю, — говорит он. — Но ты всегда искренна.

— Открытая книга, как мне говорили.

— Ты позволяешь людям видеть себя, Саммер. Это сила.

На этот раз я протягиваю руку и беру его. Он переворачивает свою, длинные пальцы сжимают мои.

— Ты тоже должен позволять людям видеть себя, — тихо говорю я. — Потому что ты потрясающий.

Энтони смотрит на наши переплетенные руки. Его большой палец медленно проводит дугу по моей ладони. Когда он говорит, его голос понижается.

— Чем больше времени проходит, тем труднее становится… ну. Я знаю, что должен рассказать людям в моей жизни о своем зрении. Черт, конечно, я знаю это, Саммер. Но тогда это станет реальностью. Пока я единственный, кто знает, можно притворяться, что этого не происходит.

Мое сердце ноет от желания протянуть руку и обнять его. Сказать, что все будет хорошо. Вместо этого я сижу неподвижно, слушая. Став свидетелем его боли.

Думаю, ему нужно, чтобы его выслушали.

Мы едим сморы и говорим, медленно и с запинками. Энтони ругается, когда растопленный шоколад стекает по его пальцам, я не могу сдержать смех.

— Они хороши, — признает он. — Грязные и простые, но хороши.

— Это летняя вещь, как арбуз и укусы комаров. Нужно попробовать хотя бы раз.

Он гримасничает и отодвигает наполовину пустой пакет с зефиром.

— Я могу обойтись без укусов комаров. Иди сюда, садись рядом.

Я пересаживаюсь на его сторону террасы и сажусь рядом. Что-то мягкое и пушистое касается моей голой ноги, я смотрю вниз. Эйс растянулся на ступнях Энтони, уткнувшись мордой в его лодыжку.

Не разлей вода.

— Он любит тебя, — бормочу я.

Энтони смотрит на мою собаку. На его губах играет улыбка.

— Он хороший пес.

— Они действительно лучшие друзья человека.

— Да, — говорит он, и я задаюсь вопросом, думает ли он о том же, о чем и я. О собаках-поводырях. — Это так.

Я прижимаюсь к его боку. Он фыркает, поднимает руку и накидывает ее мне на плечи. Ночь прекрасна, теплая и спокойная. Океан тихо вздыхает у ближайшего берега.

— Я люблю это место, — говорю я.

Рука Энтони движется по моему плечу.

— Тогда я рад, что купил его.

Мое сердце переполнено любовью не только к его дому, но я не говорю этого. Пока нет. Знание оседает, как теплый мед, в животе.

Я кладу голову ему на плечо и смотрю вверх. Луна — едва заметный серп в небе, окруженная друзьями, чей далекий свет сияет над нами крошечными точками.

— Ты знаешь какие-нибудь созвездия? — спрашиваю я. — Я никогда не могла разобрать ничего, кроме Малой и Большой Медведицы.

Энтони не отвечает сразу. Когда он говорит, его голос задумчивый.

— Не помню, когда в последний раз видел звезды.

— Ты имеешь в виду…

— Да, — говорит он. — Однажды ночью звезды погасли для меня, и они никогда не вернутся. Ночное небо потемнело.

Теперь я благодарна темноте, скрывающей эмоции на моем лице. Сердце словно разрывается за него.

— В любом случае, я благодарен, что увидел тебя, — тихо говорит он. — Прежде чем все поглотит тьма.

Мои глаза наполняются слезами. Не знаю как, но он понимает это, и его свободная рука стирает слезы с моих щек.

— Не плачь, Саммер, — шепчет он. — Не из-за меня.

Я все равно плачу.

— Как ты можешь это выносить? Как держишься от отчаяния?

Он целует меня в висок и притягивает ближе.

— Я не держусь, — говорит он, и звук его голоса похож на признание, произнесенное мне в волосы. — Ты просто еще этого не видела.

ГЛАВА 23 Энтони

Я тянусь к бокалу скотча на журнальном столике и почти опрокидываю его. Скользкая штуковина сместилась с тех пор, как я поставил ее в прошлый раз. Надежнее держать ее крепко в руке.

Скотч обжигает горло, когда я осушаю его.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз сидел здесь, в этом кресле, в собственной гостиной, глуша алкоголь. Пробираться сквозь раскалывающуюся головную боль трудно, но не невозможно.

Это было за несколько недель до встречи с Саммер.

Неудивительно, впрочем. Она была достаточно яркой, чтобы затмить тьму. Сконцентрироваться на чем-либо еще, включая собственное несчастье, было трудно, когда она рядом.

Но сейчас ее нет рядом. Ни торшера в виде слона в углу ее квартиры, ни толстых восточных ковров, ни ромашкового чая, который она заваривает.

Чай. Я купил его для себя.

Я смотрю в сторону кухни, но приготовить его кажется слишком сложным. Он помог бы мне уснуть. Но и скотч поможет, он ближе под рукой.

Возможно, он также поможет забыть.

Ускорение. Это мне сказал доктор Джонсон сегодня утром.

Ускорение. Я предпочитаю, чтобы это слово использовалось в отношении быстрых автомобилей, а не упоминалось в одном предложении с пигментным ретинитом, ухудшением зрения и слепотой.

Словно я в бою: замахиваюсь, но мои руки устают. Я проигрываю. И знаю это. Знаю, что поражение — единственный исход, но, черт возьми, не могу сдаться.

Еще нет.

Я наливаю себе еще скотча на два пальца и откидываюсь в кресле. Закрываю глаза. Темнота под веками. Буду ли я видеть это тогда, однажды?

Врач не знает. Многого он не знает, как оказалось. Ни как