Осень отчаяния - Нелли Ускова

– Что с тобой, сиреневая, ты сдалась без боя за место на их огромной кровати? Что-то сегодня вообще как неродная?

– Паш, я не в настроении, можешь меня не мучить?

Паша даже голос её не узнавал – Ингу явно подменили. Никогда раньше он не видел её такой расстроенной. Она была вечно дерзкая и боевая, а сегодня стала словно размякший хлебушек. Паша разложил диван, жестом приглашая Ингу лечь:

– Прошу! Могу составить тебе компанию.

Инга послала на него пренебрежительный взгляд и принялась застилать постель.

– Не очень-то и хотелось, – буркнул Паша и расположился за столом, снова уткнулся в ноутбук.

Почему-то Паша думал, что Инга будет его выгонять, но она молчала, сидела в телефоне. ТимьЯн успели умыться и уйти спать, Паша за это время смонтировал два ролика, а потом посмотрел на Ингу, стало почему-то её жаль:

– Хочешь погулять?

Инга приподняла брови и посмотрела в окно: в начале первого там стояла кромешная тьма, да ещё и весь день моросил противный осенний дождь, и даже сейчас капли стучали об откос. Инга перевела взгляд на Пашу:

– Ты совсем дурак?

– У меня был шикарный план вывести тебя на улицу и там оставить, – парировал с улыбкой Паша.

Инга чуть склонила голову и смотрела на Пашу, как на идиота, но он лишь посмеивался.

– Пошли! Прогулки освежают голову.

– А я смотрю, ты очень часто гуляешь. Голова так свежа, что кажется, оттуда выветрились последние мозги.

– О, узнаю мою сиреневую, – рассмеялся Паша. – Я уж думал в твою оболочку вселились инопланетяне, боялся оставаться с тобой в одной квартире.

Паша вскочил и протянул Инге руку:

– Пойдём уже!

Инга сначала удивлённо посмотрела на протянутую ладонь, потом на Пашу, хмыкнула, но согласилась.

Глава 28. Тоже человек

Дождь и правда был холодный и противный, зато пахло осенью – такой запах бывает только в сырую осень, когда листья опадают, а на улице влажно, и воздух такой чистый. Любимая Пашина свежесть. Он наслаждался, вдыхал влажный аромат опавших листьев, и в нём ему чудился запах грибов.

С Ингой они неспешно брели вдоль улицы, без какой-либо цели. По дорогам проезжали редкие машины, шуршали шинами по мокрому асфальту. Людей не было. Инга шла под зонтом, а Паша нацепил бейсболку.

– Как там Кира? Вы общаетесь?

– Да. Ей, конечно, грустно одной, но у вас она чувствует себя чужой, поэтому не вернётся. Сейчас работу начала искать, она и у меня жить стесняется. Сказала, что будет ждать своего урода из тюрьмы.

– Так и сказала?

– Почти, – хмыкнула Инга.

Паше было так непривычно разговаривать с Ингой без её подколов, наедине с ней ему было почему-то неловко. Инга вздохнула:

– Я её потом познакомлю с кем-нибудь нормальным из моей группы, сейчас она немного придёт в себя, и я приду в себя… – Инга осеклась.

– У тебя тоже урод в тюрьме? – не удержался Паша.

– Мои уроды на свободе.

– Душнила отвязал себя от батареи и сбежал?

– Артём не урод! – очень резко ответила Инга и насупилась. – Он просто придурок.

Паша захохотал: значит, причина плохого настроения Инги была в Артёме. А когда Паша перестал смеяться, Инга вдруг заговорила, будто поняла, о чём подумал Паша:

– Нет, Тёма вообще ни при чём! У меня, оказывается, мать беременная. Ей тридцать семь, мужику её вообще сорок два. Это ж такой кринж! Когда я поступила, они мне комнату выделили: живи с нами. А потом мать начала намекать, чтобы я пошла учиться на курсы парикмахеров и в её салон устроилась. Она у меня стилист-колорист. Я ещё подумала, как круто, что она обо мне вдруг позаботиться решила. А вчера мне заявили про беременность и что они планируют мою комнату переделать в детскую для нового бейбика, а ты, Инга, вали домой! – она со злостью пнула камешек.

Паша не знал, стоит ли сказать что-то обнадёживающее и подбодрить. Инга – это пороховая бочка, никогда не знаешь, как она отреагирует. Сомневался, стоит ли шутить или, может, наоборот, проявить сочувствие. С её агрессивностью неосторожные слова опасны. И пока Паша думал, что сказать, Инга продолжила:

– Она, конечно, не так сказала, но суть та же, и в салон она меня пыталась устроить, чтобы я работать начала и свалила побыстрее. Я же вообще у них не отсвечивала, дома почти не появлялась, мужика её старалась не бесить, помогала по дому, чем могла. Даже с бейбиком бы сидела… – Инга проговорила это сдавленно, в голосе слышались слёзы и обида. – И я всё понимаю: у неё новая жизнь, любовь, но это… сначала предложили жить с ними, а теперь, по сути выгнали. У меня нет слов! Блин, я думала, привыкну, что не нужна собственной матери, но нет, я к этому не могу привыкнуть! Каждый раз! Я же не котёнок, которого взяли на один день поигрались, а потом выкинули на улицу, пинком под зад: «Ты уже взрослая, должна учиться заботиться о себе сама!»

Инга захлюпала носом, принялась утирать слёзы. И Паша вздохнул: кому, как ни ему знать это ощущение, когда ты не нужен собственной матери. Он очень хорошо понимал Ингу – у самого сердце до краёв было наполнено этой же болью и обидой. Но Паша вдруг подумал, что его отцу ведь тоже сорок два, а он считал его старым. Оказывается, и после сорока заводят новую семью, и даже детей. Стало досадно за отца: никакой он не старый.

Какое-то время они просто медленно шли и молчали, погруженные в свои мысли. Когда Инга в очередной раз тихо всхлипнула, Паша заговорил:

– Ты всегда можешь жить у нас. В битве за ванну я даже готов сражаться на твоей стороне. Когда ТимьЯн не срутся, у нас вообще веселуха. Будешь усмирять Тигрулю, а то как раскомандуется!

Инга хмыкнула.

– Мне нравится у вас. Даже ты не так бесишь уже! Дело ведь не в жилье, а в отношении: за