Фрейлина - Тамара Шатохина

Все остальное, как и положено — корсет, шесть нижних юбок, чулки и шифр на плечо. Без него меня на «дачу» не пустят.

А еще Ирма первый раз сделала мне прическу, уложив косу вокруг головы и закрепив шпильками. Закончив, шагнула назад, рассматривая… покачала головой.

— Жаль… локоны бы пустить. Но если на сладкое налетят мухи, никаким веером их не отгонишь. Илья отведет вас к месту на лошадке, Таисия Алексеевна, а там уже как скажете. Лучше пускай бы дождался вас поблизости, вздремнул где-нибудь на траве. Так оно надежнее, всегда лучше полагаться на свое.

— Лошадь? — ужаснулась я, — я… и лошадь?

— Так нужно или рано вставать, или вот как теперь… карету уже не найти.

Еще по ночному туману было понятно, что день будет жарким, так оно и оказалось. Но на этот предмет я была экипирована полностью: зонтом, веером и тонким, как паутинка, белым в голубую полоску шарфом — чтобы не обгорели плечи.

У крыльца тихо стояла невысокая темная лошадка под дамским седлом. Голова ее не была гордо поднята, как у рысака, а смирно опущена, что слегка успокоило.

А Илья оказался высоким мужиком лет пятидесяти с полуседыми, серыми по виду волосами. Бородой заросло все лицо, но видно было, что он равнял ее, держал более-менее аккуратной. Чисто одет и лицо в общем приятное, но шрам и правда… ужасный. Особенно бровь — она как бы… развалилась надвое. Такие раны обычно шьют. Но и не факт, что после врача он вообще выжил бы. Хорошо хоть глаз уцелел. Так что…

Мужчина старательно отворачивался, пряча правую сторону лица. А я понимала, что первый раз здесь чувствую себя так неловко. Трудно подбирались слова, я всеми силами избегала прямого обращения, понимая, что все равно придется:

— Илья… а как по батюшке?

— Дак тоже Ильич, вашбродие.

— Барышня или по имени-отчеству… какое из меня вашбродие, Илья Ильич? Я же не ротный унтер.

— Как прикажете, Таисия Алексеевна, — мирно согласился он, — пожалуйте на лошадку. Седло дамское, но надежное, да и пойдем мы шагом. Я подсажу, платьишко на седалище расправьте. Помоги барышне, Ирма. Вот так, — заключил он, когда я, как перышко, взлетела в седло: — Теперь за луку держитесь, а я всегда поддержу, упасть не дам. Ну, с Богом!

И мы пошли.

Я не знаю сколько времени это продолжалось. И не то, чтобы страшно было… высоко — да. Но, оказавшись наконец на земле, я поняла, что давно так не радовалась.

А еще я поняла, что Илья сильно напрягает своим присутствием. Не как личность… но мужика затюкали до такой степени! То, как он нечаянно поднимал плечо, будто прикрываясь и им тоже, упорно отворачивался… Прятался по норам и «ходил мимо» — по словам Ирмы. Нормальным это ни разу не было. Он свое лицо прятал, а я при этом с какого-то… чувствовала вину. И промолчать не смогла, иначе просто не могла бы общаться с ним дальше.

— Илья Ильич, меня нисколько не шокирует ранение, полученное, уверена, не в фехтовальной, а в боевой стычке. Шрамы только украшают воина, и я говорю это не лицемеря. Не нужно так старательно прятаться, у вас нормальное мужское лицо.

— Как прикажете, Таисия Алексеевна.

— Я не приказываю. Но, если неловкость есть… в конце концов, Потемкин носил повязку на глазу, у нас будет на брови, остальное грамотно скрыто бородой. Я уж думала и правда тут не пойми что… Завтра сошью повязку — как делать нечего! Илья Ильич, если оставлю… тебя ждать, где ты поешь?

— Найду, барышня, голодным не останусь. Благодарствуйте. Во-он под той деревиной мы с Ладушкой вас и дождемся.

Неловко. Все это было ужасно глупо и неловко — и заставлять его ждать… голодным — я уверена. Но еще труднее было заставить себя сказать «ты» человеку, настолько старшему по возрасту.

Я проводила их с Ладушкой взглядом. Лужайки Колонистского парка возле пруда были заставлены экипажами. На траве паслись стреноженный лошади. Слуги и кучера тоже отдыхали — растянувшись на траве или собравшись группками и беседуя.

В наше время берег и Царицын остров соединял надежный мостик. Такой же, но длиннее, был протянут от Царицына к Ольгиному. Сейчас их не было, зато под островом стоял маленький паром с лавочками, а по воде сновали лодки. Мужчины сидели на веслах и катали дам с зонтиками. А ближе к тому берегу виднелась огромная посудина на несколько пассажиров. Оттуда доносились звуки музыки, играла скрипка.

Специально поставленный здесь слуга подозвал мне лодочку и помог в нее сесть.

Я попросила гребца медленно обойти Царицын по кругу.

Вообще место узнавалось только благодаря павильонам. Ивы по берегам пруда только недавно высадили, и на самом острове деревца только-только поднимались. В наше время это место поражало не только архитектурными красотами, но и растительным буйством.

Старые ивы клонились и изгибались, на них можно было даже присесть. На острове с трудом просматривались постройки, так поднялись там деревья. А сейчас парковая поляна хорошо просматривалась, я видела дам и кавалеров, прогуливающихся по дорожкам. Лиц не рассмотрела, мужчины были одеты для отдыха, не в мундиры. Но, скорее всего, здесь отдыхало старшее поколение.

Я жадно рассматривала здание, хорошо помня четкую планировку дорожек и яркие краски регулярных клумб… а вот хрустальной колонны здесь пока еще не стояло, король Пруссии подарит ее своей сестре только в 51 году.

Это семейное, наверное… братья Александры Федоровны участвовали в создании прекраснейших парков Германии: Шарлоттенхофа, имения Бабельсберг, парка Мускау… Я так мечтала когда-нибудь попасть туда! И парковый Петергоф тоже существует только благодаря Александре — это она упросила мужа «внести гармонию в мир Петергофа», полюбив его при первом же знакомстве.

Хрустальной колонны не было… зато с лодки хорошо видны были цветущие розы. Тоже родом из Пруссии — всего 800 кустов. В наше время… тогда еще не было всего этого бардака с враждой и санкциями. Узнав, что Царицын остров восстанавливают, из Германии прислали в подарок такое же количество и те же сорта роз — там сохранился список с названиями.

Я помогала высаживать их…

Самое прекрасное место в Петергофе — эти острова. Абсолютно все, устроенное на них, является произведением высокого искусства, выделяющим и подчеркивающим дух места. Миниатюрное творение, наполненное метафорами,