Любовь и другие убийцы - Бринн Уивер

На тропу выходит незнакомая женщина.

Сначала я вздрагиваю. Сжимаю кулак вокруг ножа у бедра. Не знаю, опасна ли она, но та и не делает ничего угрожающего. В ее глазах надежда. Легкая улыбка. Поношенная рубашка...

Я узнаю эту рубашку. Выцветшую клетку, дыру на рукаве, которую она, видимо, зашила сама.

«Как тебя зовут?» — спросила я при первой встрече. Она была голая, в грязи, прижималась к кирпичной стене в темноте. Морщилась от света моего телефона, будто долго не видела солнца.

«Я... Отэм», — прошептала она. Тогда она казалась хрупкой. Светлые волосы, худое тело, дикие глаза. Но я помню и другое: её первые слова были не о ней самой, не о просьбе о помощи. Она говорила про парня. «Он убил Адама. Я слышала. Он убил его».

Я дала ей эту рубашку. А потом ушла, когда Роуэн уводил меня.

Но сейчас в ее взгляде нет ни злости, ни обиды. Только благодарность.

Она так изменилась. Темные волосы собраны, челка обрамляет лицо. Стоит прямо, не съежившись.

Я улыбаюсь. Киваю. Она кивает в ответ.

Поворачиваюсь и ухожу.

ГЛАВА 4

ДИВЕРГЕНЦИ

Я думаю об Отэм, пока мы спускаемся по склону в долину. Не понимаю, как она нас нашла. Последний раз я видела её, когда она бежала мимо меня и Роуэна, словно нас и не существовало. Бежала, спасаясь от безумца с бензопилой. Но, должно быть, она спряталась, когда мы прикончили того ублюдка в его же сарае. Может, даже видела, как мы его убивали, и наблюдала достаточно долго, чтобы собрать улики, сложить вместе и понять, кто мы такие. Интересно, следит ли она за нами сейчас. Что думает об этой ферме. Напоминает ли ей это о том аду, из которого она сбежала, выбравшись из подвала Харви Мида.

После того, как мы уехали из Техаса, я следила за делом Харви — так же, как слежу за всеми своими жертвами. И всё это время была уверена, что Отэм тогда просто убежала дальше из сарая, крича.

Может, я ошибалась.

Да, я считала удачным совпадением, что она не рассказала прессе о нашей встрече. Но я никогда не думала, что она могла следить за нами или ждать возможности поблагодарить по-своему. Чем она занималась все эти годы? Почему решила нас защитить? И почему не осталась хоть на минуту дольше — чтобы я успела сказать ей, что мне жаль. Что я вернулась бы за ней. Что я рада, что она нашла свой путь. Или хотя бы, что я благодарна за то, что не была одна, когда меня бросили в тот темный и жуткий подвал.

Я смотрю на гребень холма — её там нет. И, думаю, я уже никогда не узнаю ответы.

— Всё в порядке, любимая? — спрашивает Роуэн, вырывая меня из раздумий о холме, откуда мы недавно наблюдали ферму Мунстера через бинокль. — Ты что-то увидела?

— Нет, — моя улыбка мимолётна и вряд ли убедительна. Но я стараюсь, хотя Роуэн явно не успокаивается. — Нет, просто задумалась.

Он берёт меня за руку, и мы идём рядом по тропе, которая расширяется, огибая край владений Мунстера.

— О чём задумалась?

— Ну… о том, как убить этого парня, — пожимаю плечами. — Может, думаю о том, что ты о нём знаешь.

Роуэн издает смешок, и я поднимаю взгляд, когда шрам на его губе чуть светлеет от улыбки. Он подносит мою руку к губам и целует костяшки пальцев.

— Черная птичка, я же не могу раскрывать тебе все свои секреты, — он склоняется ближе, от него пахнет шалфеем, пряностями, и лёгким шлейфом вчерашней самогонки. — Но могу сказать, что Аллан Мюнстер правда живёт один. И каждое воскресенье он уходит в церковь в девять тридцать и возвращается примерно к часу.

Я прищуриваюсь, глядя на улыбку, что всё ещё играет на его губах.

— Ты мухлюешь? Это тебе Конор сказал?

— Нет. Ты ранишь меня, птичка.

— Это, между прочим, довольно серьёзная подсказка, — говорю я, а он пожимает плечами. — Почему ты мне помогаешь?

— Может, потому что знаю, что всё равно выиграю?

Я стону и шлёпаю его по руке, но он только смеётся.

— Ты ужасен. И у меня ещё двадцатиминутная фора.

— Не думаю, что это что-то изменит, учитывая, что его не будет дома ещё часа три.

— Тогда двадцать минут форы после часа дня.

— Не пойдёт, любимая. И я тебе говорил, что ты очаровательна, когда злишься?

Мой мрачный взгляд только забавляет моего неугомонного мужа.

— А я-то думала, что ты так легко согласился, потому что я прижималась к твоему члену, а на самом деле — потому что ты знал о своём преимуществе по времени.

Роуэн разражается смехом, и, хотя Ларк нас не могла слышать — она идёт далеко впереди с Лакланом, — всё равно бросает нам через плечо улыбку с блестящими сердечками в глазах. Моя вечно романтичная подруга.

— Точно из-за члена, — говорит Роуэн. — Тут всегда гарантия.

Наши голоса становятся тише, когда мы приближаемся к ферме. Даже если Мюнстер живёт один, все понимают — у него может быть система охраны. Мы двигаемся медленно. Осторожно. Обходим владения и оказываемся у дальнего края участка, у задней стороны первого тентового строения.

— Жесть, — морщится Ларк, глядя на вытяжной вентилятор под самой крышей, через который тянется запах аммиака и комбикорма. За запачканным белым полотном слышно, как шумят сотни птиц. — Думаю, начнём с худшего и дальше будет только лучше.

Я киваю и смотрю на Роуз, пока Барбара ёрзает и рычит. Эта меховая злюка уставилась на курятник с таким рвением, что я уверена — с радостью устроила бы внутри кровавую баню.

— Держи Барбару, — говорит Роуз, пихая сердитого енота Фионну. — Я и так тащила её несколько километров.

— Знаю я этот взгляд, — он хмурится. — Такой же, как тогда, когда она добралась до кодеина. Она не в духе, — он и не тянется, чтобы взять её, и Барбара, похоже, тоже не в восторге от обмена. — Глянь на ее глаза. Она бе…

— Фионн Кейн, даже не вздумай сказать «бешеная»…

— Бе… сстыжая.

— Док, — вздыхает Роуз, сдувая с лица прилипшие от пота волосы, — ты же говорил, что примешь енота в лицо ради меня. А я даже не в лицо тебе её даю. Это уровень груди.

Фионн закатывает глаза, но этому мужчине не устоять перед своей невестой. Он всё-таки принимает упрямого мусорного демона на руки, и тут же ставит на землю. Барбара рвёт поводок, стремясь