Любовь и другие убийцы - Бринн Уивер

— Может, ты и жульничала с этим пылесосом, — говорит он, а я впиваюсь пальцами ему в рёбра, — но победу заслужила. Теперь давай сделаем тебе паутину, Ткачиха.

И мы делаем.

Роуз и Фионн ищут кодеин, потом запирают Барбару в ванной и берутся за уборку с Лакланом. Роуэн привязывает тело Мюнстера к стулу в центре комнаты, забирается на мебель и крепит нити паутины к потолку. Ларк придумывает «творческий» ход — пришивает леску к рукам и ногам Мюнстера, вплетая его в моё произведение. Я же занимаюсь своим делом: беру нужные куски и вплетаю их в паутину. Лоскут кожи с камбаловидной мышцы — за Шона Коллинза, убитого Мюнстером два года назад. Другой — с трапециевидной мышцы за Терри Бисмарк, пропавшей в лесу Спрул. Лоскут с челюстно-подъязычной мышцы — за Мартина Джеффриса. И, наконец, я беру глаза Аллана Мюнстера, начиная с левого, вплетаю оба в паутину.

— Что это? — спрашивает Роуэн, когда я добавляю последний элемент, подъязычную кость Мартина Джеффриса. Я помещаю её рядом с кожей, срезанной с горла Мюнстера.

— Кость парня, которого он убил, — отвечаю я, завязывая последний узел и отступая, чтобы оценить работу. — Как думаешь, в этот раз ФБР догадаются, что я им оставила паутину?

— Может быть. Может, и нет. Не знаю. Но в одном я уверен.

— Дай угадаю. Что мы объявим ничью.

Роуэн усмехается.

— Нет, любимая, — он обнимает меня за плечи, и я прижимаюсь к его теплу, пока он целует меня в макушку. — В том, что они будут восхищаться Ткачихой. Моей богиней хаоса.

ГЛАВА 6

КАЖДАЯ ДЕТАЛЬ

— Я удивлён, что ты особо не празднуешь, — говорит Роуэн, заходя в спальню из ванной, вытирая волосы полотенцем. Другое полотенце спущено низко на бёдрах, капли воды стекают по мускулистой оголённой груди.

— Ты всё ещё зелёный, — отвечаю я, отводя взгляд от его смешного тела и смотрю на телефон в руках. — Мне кажется, было бы нечестно громко радоваться.

Он останавливается в центре комнаты и трет лицо полотенцем, затем откидывает его, рассматривая белые волокна под светом.

— Но я же сильно терся.

— Может, это и правда навсегда.

— Черная птичка…

— Ничего страшного, — говорю я, опуская телефон. — Ты все равно красивый. Всегда будешь красивым. Даже если выглядишь как тот смайлик, которого тошнит.

— Нет. Не-е-т. Я не хочу так выглядеть. Я ненавижу этот смайлик.

— Стоило подумать об этом, прежде чем рисовать на лице плакатными красками.

Я продолжаю улыбаться, когда матрас прогибается. Через мгновение Роуэн ложится у меня на коленях, глядя на меня глазами как у щенка.

— Почему ты ранишь меня, Черная птичка?

— Может, потому что ты продолжаешь называть меня «Персик»?

— Не понимаю, о чём ты…

— Ты сегодня его использовал.

— Я просто проверял, хочешь ли ты сменить прозвища, попробовать что-то новое.

— Блять, нет, спасибо, — бормочу я, возвращаясь к экрану.

Роуэн драматично вздыхает и опирается головой на моё бедро, рукой скользит по моей ноге, вызывая приятный жар внизу живота.

— Что с тобой?

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю свою маленькую птичку, — говорит он, рукой скользя по моему бедру туда и обратно. — Я знаю, когда ты погружаешься в мысли. Так что?

Я смотрю на телефон, на новость двухлетней давности с фотографией улыбающейся Отэм. Та же фотография, что была в прессе после нашей первой встречи, когда её называли «единственной выжившей серийного убийцы Харви Мида». Она выглядит такой беззаботной, улыбка яркая, светлые волосы развеваются на ветру. Потом заголовок: «Выжившая после серийного убийцы пропала».

— Ты помнишь женщину, что была заперта в подвале у Харви Мида? Та, что выбежала через сарай?

Брови Роуэна сдвигаются, он пожимает плечами.

— Вроде помню, наверное.

— Я видела её.

— Видела? — складка между бровями углубляется, когда я киваю, мышцы на его руке напрягаются. — Когда?

Я проглатываю комок в горле и протягиваю телефон Роуэну.

— Сегодня. Здесь. На холме с видом на ферму.

Роуэн сразу садится, паника мелькает на лице. Он смотрит на экран, но мне кажется, что история не доходит до его сознания — слишком много страхов мчится у него в голове.

— Почему ты не сказала раньше?

— Наверное, потому что ты бы её выследил и убил, даже если она ничего не делает.

— «Ничего не делает?» — повторяет он, игнорируя мою ремарку про убийство. — Она шла за нами. Наблюдала за нами. За тобой.

Я могла бы рассердиться на этот собственнический тон или на его взгляд, что не смягчается, даже когда я беру его за запястье. Но я знаю, что его опасения не беспочвенны. Для людей вроде нас достаточно малейшего сбоя, и Отэм могла бы разрушить нашу жизнь, если бы захотела. Но, как я верно почувствовала с Алланом Мюнстером, я знаю, что и в её случае мои инстинкты правы.

— Она не хочет нам навредить. Она ничего не требует. Она всё это время знала, кто мы, и ни разу не сказала ни властям, ни прессе, — говорю я, забирая телефон у Роуэна и убирая его на столик у кровати. — Думаю, она просто хотела поблагодарить нас по-своему, — я провожу рукой по его руке, затем по плечу и шее, пока моя ладонь не ложится на его щёку. Только с этим прикосновением глаза его чуть смягчаются. — Сегодня годовщина смерти Харви. Она потеряла своего парня в тот день. Наверное, многое нужно переварить, но я уверена, что она не хочет зла.

Роуэн вздыхает, закрывает глаза и прижимается щекой к моей ладони.

— Я не люблю, когда кто-то за тобой наблюдает, Черная птичка. Особенно когда мы играем. Это опасно.

— Игра сама по себе опасна, но мы не перестаём играть, — наклоняюсь ближе, ловлю его взгляд. Его глаза скользят вниз, к ямочке у моего рта, и темнеют. — И я не перестаю побеждать.

— Черн…

— Не начинай. Я победила.

— С моей помощью…

— Я. Победила.

— Но я же по голове…

— Проходимая травма. Ларк заманила его. Роуз всё равно ударила первой. А я перерезала ему горло, так что победа наша. Хватит спорить, Палач. Просто признай поражение, — притворно обижаюсь, но все равно улыбаюсь, когда слегка глажу его лицо. — Просто прими это, ты же хороший мальчик.

Перемена в Роуэне мгновенная. От осторожного интереса к абсолютному голоду. От человека к зверю. Я вскрикиваю, когда он хватает меня за талию и тащит в центр кровати одним резким рывком. Потом он нависает надо мной, ловя каждый смех с моих губ.

— Хороший мальчик, любимая? — говорит