Когда ты вернешься ко мне - Эмма Скотт

– Милый, что случилось?

Я покачал головой, челюсть одеревенела от холода.

– Извините за воду.

– Не извиняйся. Что-нибудь нужно, малыш? Что я могу сделать?

Я еще сильнее сгорбился, всеми силами стараясь сдержать слезы.

– Отвезите меня домой.

Стоило мне зайти в свой гостевой дом, залив весь пол водой, как на телефоне высветилось сообщение. Дрожащими пальцами я вытащил его из кармана. Миллер.

Где ты?

Дома.

Принес еду и ушел?

Я же обещал, – напечатал я.

А почему ушел?

На случай, если ты не заметил, снаружи гребаный ураган.

В Хижине нормально, – ответил Миллер. – Даже крыша не протекла. Возвращайся. Или давай мы приедем к тебе?

Желание пойти к Миллеру и Ронану – людям, за которых я бы отдал свою жизнь, – чуть не толкнуло меня обратно. Но отражение в зеркале над камином было достойно фильма ужасов. На меня смотрела мокрая крыса, изможденная, с темными кругами вокруг покрасневших глаз, блестевших от страха. Я не мог вернуться в бурю воспоминаний. Только не снова. И если мои друзья увидят меня таким, то обязательно захотят узнать причину. Я испорчу им Рождество своим поганым прошлым, которое повсюду преследует меня, напоминая, что нормальная жизнь для меня всегда вне досягаемости.

Я не в настроении, – написал я.

Чушь собачья. Возвращайся. Или дай мне свой адрес.

Я представил, как они под дождем тащат все накупленное мною добро. Ради меня.

Пришло еще одно сообщение.

Ты по такой буре сюда еще и с пакетами добрался. Возвращайся.

Еще одно.

Не хотел портить сюрприз, но раз уж ты ведешь себя как придурок, мы купили тебе обогреватель. Ты не замерзнешь. Обещаю.

Я закрыл защипавшие от слез глаза.

Сливаюсь, – напечатал я. – Ну реально чуть не смыло.

Не смешно.

Потом:

Пожалуйста, приходи, Х.

Счастливого Рождества, Миллер, – написал я, перед глазами все поплыло.

На телефоне высветился его номер. Я нажал отклонить. Он позвонил снова. Отклонить.

– Прости, – прошептал я и выключил телефон.

Я как раз собирался снять промокшее пальто, когда в дверь постучали.

Ривер…

Это была Беатрис, закутанная в плащ и с шарфом на голове. Теплую улыбку на ее лице при виде меня сменил шок.

– Мистер Холден? Что с вами случилось? – спросила она по-португальски.

– Ничего, – ответил я. – Решил прогуляться.

В такую бурю?

– Плохая идея, как выяснилось. Что вы здесь делаете? Eu pensei… – Мой португальский меня подвел. – Я думал, вы со своей семьей?

– Да. Мы испекли печенье. – Она протянула корзинку, накрытую красной тканью.

– Для меня?

– Sim. – Она сунула корзину мне в руки и тревожно нахмурилась. От печенья исходил теплый лимонно-апельсиновый аромат. – Вы сегодня один, мистер Холден?

– Нет, – прошептал я и прокашлялся. – Нет, скоро друзья приедут. Я как раз только что разговаривал с ними по телефону. Нужно готовиться. Принять душ, согреться.

От холода у меня застучали зубы, и карие глаза Беатрис округлились.

– Да, да, идите. Грейтесь, а то заболеете. Ваши друзья… уже едут?

– Будут с минуту на минуту.

– Ладно, хорошо. Это хорошо.

– Спасибо за печенье, Беатрис. Muito obrigado.

– Пожалуйста, мистер Холден. – Она подняла руку и потрепала меня за подбородок. – Feliz Natal, doce menino.

Счастливого Рождества, мой милый.

Она ушла, и я закрыл дверь, а затем прислонился к ней спиной, сдерживая слезы. Я задался вопросом, что сейчас делают мои родители. Это как ковыряться в незажившей ране. Семья, наверное, собралась вокруг огромной елки с сотнями сверкающих огоньков и подарками, красиво завернутыми в дорогую бумагу. Мама включила своего любимого Бинга Кросби, а папа разговаривает по телефону с Токио или Лондоном, споря о фьючерсах на нефть, пока кто-нибудь не отвлечет его бренди и сигарой.

Я поставил корзину на пол и снова включил телефон. Вереница сообщений и три пропущенных звонка от Миллера и Ронана. Ни одного из Сиэтла. Ни одного от Ривера.

Я снова выключил телефон.

Принял обжигающе горячий душ, чтобы изгнать проникший до самых костей холод, затем надел пижамные штаны, футболку с длинными рукавами, еще одну футболку поверх нее и халат. В камине ревел огонь, и я включил термостат на восемьдесят градусов.

Затем устроился на диване с печеньем Беатрис и остатками скотча Реджа. Поставил на повтор «Рождественскую историю». Гроза снаружи бушевала все сильнее, дождь хлестал в окна. Сверкнула молния, за которой последовал раскат грома, сотрясший дом. Я немного поел, много выпил и потерял счет времени. Фильм проигрывался снова и снова; сцены перетасовывались, как колода карт. Я не мог точно сказать, смотрю ли я все тот же фильм или он начался снова.

Судя по тому, как стемнело снаружи, наступила ночь. В какой-то момент я, должно быть, встал, чтобы сходить в ванную, но в постель не вернулся. Мой старый друг, деревянный пол, радовался моему возвращению.

– Вот где я теперь живу, – произнес я, посмеиваясь. – Я живу на полу.

Гром снова сотряс дом, загрохотал в двери, словно пытаясь ее выбить. Мне показалось, что я услышал, как кто-то звал меня по имени.

– Холден?

Со мной разговаривает шторм.

– Холден, ты здесь?

Ривер. Он стучал в дверь, сильно и настойчиво.

– Холден, открой дверь.

– Новый поворот событий, – пробормотал я, мое глупое сердце умоляло впустить Ривера.

Я не могу. Я не могу его впустить…

Стук превратился в медленные, но более мощные удары. Один, второй, а затем дверь с грохотом распахнулась, впуская шум дождя и тяжелые шаги.

– Господи, здесь как в духовке, – пробормотал Ривер, затем опустился рядом со мной на колени, его лицо проплыло перед моим затуманенным взором. По его куртке стекала дождевая вода, а темные волосы мокрыми прядями свисали на лоб.

– Ты выломал дверь? – поинтересовался я. – Мой герой…

– Ты в порядке? Господи, я звоню уже несколько часов.

– Зачем?

– Зачем?.. Зачем? – Он огляделся, качая головой. – Потому что… какого хрена ты творишь?