Барышня. Нельзя касаться - Ксюша Иванова

Сначала была экскурсия по классам, потом — обед в школьной столовой, которой Виктор Антонович особенно гордился — нигде, ни в одной другой сельской школе, такого, чтобы учащихся кормили, не было. Он так воодушевленно, с такой гордостью, рассказывал о своём детище, что даже Катин отец, человек спокойный и хладнокровный, заразился его восторгом — сверкал глазами из-под своих широких бровей и приговаривал:

— Ну, вы и напридумывали! Ну, и дела!

А Катя, украдкой бросая на мужчин взгляды, не могла понять, как такое вообще быть могло — несколько месяцев назад, при их первой встрече Виктор Антонович казался ей некрасивым, отвратительным даже! А сейчас она видела перед собой очень приятного, пусть и не идеальной красоты, совсем ещё не старого мужчину. Тогда, зимой, он казался щуплым и совершенно немужественным, а сейчас оказалось, что он сухощав, но хорошо сложен… И руки у него красивые — с тонкими, музыкальными пальцами. И губы у него чувственные, легко складывающиеся в озорную улыбку.

Катя с отцом были приглашены к столу, где, казалось, мужчины так увлеклись беседой, что вовсе не замечали Катеньки. И ей было от этого обидно и ей хотелось, чтобы… Чтобы и с ней беседовали, чтобы и на неё смотрели! Чтобы он смотрел на неё так же, как там, в классе — восхищенно и радостно. Но он не смотрел…

А потом, когда отец решил ехать домой, обговорив, наверное, все дела, Виктор Антонович вдруг обратился к ней:

— Катя, можно с вами поговорить? Фёдор Игнатьевич, разрешите?

Отец согласился и вышел из класса, в который Радулов привёл их, чтобы показать парты, подобные которым хотел заказать на фабрике Малейкиных.

Они остались вдвоем. И Кате вдруг стало неловко, словно она должна была что-то сказать или сделать сейчас, но и представить не могла, что именно! Она подошла к широкому окну и стала смотреть вдаль, на лошадь, одиноко гуляющую на чуть зелёном лугу, лишь бы только не встречаться с его пытливым взглядом.

Виктор долго молчал. А потом внезапно подошел к ней сзади и… обнял обеими руками за плечи!

— Катя-я, — глухо выдохнул в её волосы на затылке.

Сердце в груди забилось заполошно и яростно, так и стараясь выпрыгнуть на свободу! И Катя больше не видела ничего вокруг — ни класса, ни неба, ни лошади, ни зелени, едва-едва пробивающейся на лугу. Только сильные мужские руки, в закатанных до локтей рукавах белой рубахи…

Исчезли детские голоса, только недавно хором певшие Закон Божий в соседнем классе. Катя слышала только частые удары его сердца в свое плечо.

— Ка-атя, — повторил он. — Ты приехала… ко мне?

Она хотела кивнуть, признаться — ведь к нему, к нему ехала — это было правдой! Но некстати подумалось, что Он к ней после того случая на балу больше не приходил, а значит, возможно, сейчас она противна ему, возможно больше у него нет к ней чувств! И стало больно и горько! И как-то забылось даже, что, наверное, если бы ничего не чувствовал, не стал бы обнимать…

— Нет! Я… Я школу посмотреть хотела, — зачем-то обреченно и с горечью соврала она.

И эти руки, волшебные руки, которые одинаково хорошо могли писать на доске мелом и драться с её обидчиками, вдруг ослабли, вдруг медленно опустились вниз. А потом он сделал шаг назад, лишая Катю своего тепла, лишая её своего сердца…

Дура! Какая же дура! Снова обидела! Снова оттолкнула!

Она резко обернулась, готовая все-все сейчас сказать ему! Готовая признаться…

Только он почему-то улыбался и никакой обиды в его глазах Катя не замечала!

— А пойдешь ко мне в школу детей учить? — на его высоком лбу дугой выгнулась бровь, как бы подчеркивая заданный вопрос. И эта бровь, и этот озорной взгляд — заставили Катю звонко рассмеяться в ответ!

— Пойду! — с вызовом ответила она.

— Когда? — тут же спросил он.

— Да хоть сейчас! Только вещей у меня нет с собой!

— Вещи? Вещи найдем… Катя? — улыбался он.

— Да? — улыбалась в ответ она.