Плюс-один - Дженна Левин

В этот момент ветер резко усилился, заскрипев по нашему укрытию. Сквозь щели в старых деревянных стенах ворвался поток ледяного воздуха. Я вздрогнула и инстинктивно придвинулась ближе к Реджи.

Медленно — будто давая мне шанс отстраниться, если его прикосновение нежелательно, — он обнял меня, притянув к себе. Я позволила ему это, не задумываясь о том, что именно это значит. Я ощущала холодное жжение ветра на щеке, которая не была прижата к его плечу, но почти не замечала его — слишком отвлекало неожиданное тепло его тела.

Когда мы снова устроились поудобнее, он продолжил свой рассказ.

— В конце девятнадцатого века я был не самым приятным человеком, — задумчиво сказал он. — Конечно, до массовых убийств я не доходил, — поспешно добавил он, бросив на меня быстрый взгляд. — Но на момент пожара у меня была вполне заслуженная репутация шутника и мерзавца. Я могу понять, почему некоторые на том вечере решили, что это я поджёг дом.

— И почему же?

Его рука чуть сильнее сжала меня. Он отвёл взгляд.

— Не могу сказать наверняка, но, вероятно, всё дело в записке с подписью, которую я оставил у факелов снаружи. Там было написано: «Я вас всех ненавижу и собираюсь сжечь это место дотла».

— Ты издеваешься? — Он не ответил. Взгляда тоже не поднял. — Реджи, это было ужасно глупо.

— Я в курсе. — Он начал щёлкать костяшками пальцев о колено — нервный тик. — Но когда я писал ту записку, я просто был придурком. У меня никогда не было намерения сделать что-то большее, чем вывести людей из себя. Откуда мне было знать, что кто-то другой на вечеринке увидит её, вдохновится и решит: «А ведь сжечь это место — блестящая идея»?

В его голосе звучало отчаяние. Будь я тактичнее, я, наверное, не стала бы задавать следующий вопрос. Но мне нужно было знать.

— Зачем ты вообще написал эту записку, Реджи?

Очередной порыв ветра сотряс сарай.

— Это было за столетие до того, как психотерапия вошла в моду. Но я почти уверен: если бы тогда я ходил к терапевту, он бы сказал, что я срываюсь, потому что бессмертие и всё, что я потерял ради него, оказалось для меня непосильным.

Сердце сжалось. Я никогда не задумывалась, каково это — жить вечно. Но теперь, подумав, я поняла, о чём он. Застрять во времени в тридцать пять лет имело очевидные плюсы. Но каково — оставаться тридцатипятилетним, в то время как друзья и семья стареют и умирают?

— В конце концов умирают все, — сказал он, словно читая мои мысли. Его голос был едва слышен. — Все, кто не вампир… умирают. Даже вампиры спустя лет пятьсот начинают сходить с ума. — Он посмотрел в землю. — Я сделал немало вещей, которыми не горжусь — разыгрывал людей, да и похуже… потому что… — Он запнулся и бросил на меня взгляд краем глаза. — Наверное, потому что боялся быть к кому-то слишком близок. Ведь близость всегда приводит к боли.

Мне вспомнились его слова, сказанные днём. «Если быть откровенным, поцеловать тебя тоже было, наверное, ошибкой».

Так вот что он имел в виду?

— Значит, — сказала я, пытаясь сложить всё, что он рассказал, воедино, — последние сто пятьдесят лет ты вёл себя как мерзавец, чтобы никто не смог приблизиться?

Он вскинул бровь.

— Не уверен, что стоит употреблять это в прошедшем времени.

— Но со мной ты так не вёл себя.

Он чуть улыбнулся.

— Пожалуй, верно. — Его взгляд смягчился. — С тобой у меня не возникало желания быть мудаком ни разу.

Я не знала, что делать с тем выражением, которым он смотрел на меня. В нём было слишком много, слишком тепло. Я не могла отвести взгляд.

— То есть это значит, что ты не любишь меня настолько, чтобы бояться потерять?

Но едва я произнесла слова, я поняла, что это неправда. На его лице мелькнула эмоция, которую я не смогла распознать.

— Нет, — сказал он. Он притянул меня ещё ближе. Когда я не отстранилась, он поднял мой подбородок пальцем, заставив встретиться глазами. — Это совсем не то, что это значит.

Его лицо было так близко, что я почти ощущала его дыхание на вкус. Поцеловать его было бы проще простого. Даже проще, чем не поцеловать. Достаточно было лишь слегка наклонить голову — и наши губы встретились бы, миры снова столкнулись. Он думал о том же — я это чувствовала, видела по расширившимся зрачкам. Но он не сделает первый шаг. Мой запрет на новые поцелуи явно стоял у него в мыслях, даже когда его взгляд снова упал на мои губы.

— Красиво сегодня ночью, правда? — выдохнула я, отчаянно пытаясь разрядить напряжение между нами. Я уткнулась лбом в его плечо и закрыла глаза. Обниматься здесь — это не поцелуй. Это не заставит меня потерять голову и захотеть лечь с ним в постель, как поцелуй. Это допустимо. — Давай ещё немного побудем здесь, а потом вернёмся внутрь.

Он вздохнул. Мгновение спустя вторая его рука тоже обняла меня.

— Конечно, — прошептал он, касаясь губами макушки. — Сколько захочешь.

РЕДЖИНАЛЬД

Амелия, должно быть, заснула.

Еще минуту назад она говорила о том, как красиво лунный свет переливается на снегу в лесу. А в следующий миг её дыхание стало глубоким и ровным, тело неподвижным и тёплым в моих руках.

Я был так зачарован ощущением её рядом, тем фактом, что она даже не дрогнула, когда я открыл ей свой самый тёмный секрет, что только когда она начала дрожать, до меня наконец дошло — на улице же лютый мороз.

Острая волна защиты пронзила меня, будто выброс адреналина.

Мне нужно было занести Амелию в дом.

Я осторожно поднял её на руки, сердце, холодное и застывшее, разрывалось от того, какая она лёгкая и хрупкая. Я понял, что мог бы причинить ей вред так легко. Но я никогда этого не сделаю. Я прижал её к груди, мечтая, чтобы моё тело сохранило хоть малую часть человеческого тепла. А на улице было далеко ниже нуля.

А если я не смогу защитить её от холода?

На полпути к дому она чуть пошевелилась.

— Не надо, — пробормотала она, её голова склонилась на моё плечо. Её сонное дыхание было тёплыми облачками у моей шеи. Она пахла всем, чего я когда-либо хотел.

Аид, как же я хотел поцеловать её и разбудить этим. Я ускорил шаг, надеясь, что она слишком сонная, чтобы заметить: мои прежние трудности с