Согласившись с боссом - Оливия Хейл

— Да.

Она плавно поднимается с пола. Темные локоны падают на спину, касаясь края топа. Она подходит к стене и висящей там фотографии в рамке.

Она снимает ее со стены, и мое сердце, кажется, замирает в груди.

— Это твои родители?

— Ага.

Она поворачивается ко мне, крепко сжимая рамку. На ее губах улыбка.

— Ты немного похож на отца, но улыбка у тебя мамина. Хотя ты ее недостаточно часто используешь.

Я сглатываю.

— Понятно.

— Ты также похож на старшего брата. Мне всегда это нравилось в родных братьях и сестрах. Те же черты, но сложенные в другом порядке. Насколько Филипп был старше?

— На три года.

— Ты равнялся на него?

Воспоминание прорывается, и я усмехаюсь.

— Да. Я в детстве везде таскался за ним. Каждое его увлечение я подхватывал неделю спустя, без вариантов.

Сесилия улыбается, глядя на фотографию, а затем снова на меня.

— У меня такое чувство, что в детстве ты был еще упрямее.

— Мне говорили, что да.

Она обходит вокруг стола, все еще держа рамку.

— Они часть твоих кошмаров? Время, когда ты их потерял?

Я не могу вдохнуть. Легкие работают бесполезно против волны стыда, поднимающейся внутри. Слишком многого было ждать, что она никогда не поднимет эту тему.

За все годы, что я прожил в этом доме, дед упоминал мои кошмары ровно один раз, и то лишь затем, чтобы сказать, чтобы я не шумел. С годами они становились все реже, но усталость или стресс вызывали их в полную силу. Или, как оказалось, мучительное влечение к Сесилии.

Она кладет рамку на стол и заходит за мое кресло, руки ложатся мне на плечи.

— Прости, — говорит она. — Можем сделать вид, что я не спрашивала.

Ее ладони на моей груди возвращают мне дыхание. Я смотрю вниз на рамку, на знакомое изображение всех нас, счастливых и блаженно не ведающих.

— Да, их я и вижу во сне.

Ее рука гладит шрам через мою рубашку. Меня не удивляет, что она сложила два и два. Удивляют мои собственные слова — медленные, полные боли.

— Это была автомобильная авария. Пьяный водитель. Мы ехали домой с ужина, из этого самого дома, вообще-то.

— О.

Я сжимаю ее запястье и тяну к себе, отодвигаясь от стола. Она со вздохом опускается ко мне на колени. Я кладу руки ей на бедра, прижимая к груди. За что-то нужно держаться.

— Папа и Филипп погибли сразу. Они были с левой стороны машины, куда пришелся удар.

Она крепче сжимает мои плечи, и я вижу их перед собой, брата и отца. Застрявших рядом со мной в искореженной машине, не дышащих, не…

Я прочищаю горло.

— Кусок металла вошел мне прямо в грудь. Неглубоко, но широко. Спасателям пришлось вырезать меня из машины.

— О, Виктор.

Следующую часть я произношу, потому что она принадлежит этой истории, потому что это важно, потому что это ее память. Но я ненавижу каждое слово.

— Мама говорила со мной в машине, когда мы остались вдвоем в тишине, до приезда скорой. Сказала мне держаться. Мы оба доехали до больницы на машинах скорой помощи, но вернулся только я. Оказалось, огромный кусок металла в груди не так страшен, как травма головы и внутреннее кровотечение.

Воспоминания о тех долгих, мучительных днях в больнице — единственное, что мне никогда не удавалось подавить. Лежать в больничной койке, наполовину сломанному телом, и услышать, что мамы больше нет. Я даже не видел ее. Ее увезли на операцию, а потом ее не стало, а мне дали желе, сочувственные взгляды и сокрушающее чувство абсолютного и полного одиночества в этом мире.

Никогда больше я не чувствовал себя таким бессильным. Дедушка увидел это желание во мне, помог вылепить из себя того, кто берет контроль. Того, кто не находится во власти судьбы.

Сесилия откидывается в моих руках, сияющие зеленые глаза встречаются с моими. Ее голос дрожит.

— Мне так жаль, Виктор.

Я закрываю глаза. Я не хочу видеть ее жалость, не хочу слышать ее. Женщины, с которыми я встречался раньше, всегда так смотрели на шрам. Сначала, кажется, это заставляло их хотеть меня больше, по какой-то непонятной мне причине. Но потом они хотели объяснений, а объяснения вели к жалости.

А я уже получил столько чертовой жалости. Вся моя жизнь была полна ею тогда, в месяцы и годы после. Каждый раз, когда кто-то в школе задавал невинный вопрос о моих родителях, и я должен был произносить эти слова.

«Они мертвы».

— Не надо, — говорю я. — Не жалей меня. Я не хочу этого.

Своим непостижимым знанием она качает головой.

— Это не жалость. Это сострадание.

Мой большой палец гладит ее по бедру, и я не могу придумать, что сказать. Она тоже ничего не говорит, просто целует меня, это работает. Это я умею.

Я поднимаю голову спустя какое-то время. В горле и груди неприятно сжато, и это не из-за ее восхитительного веса у меня на коленях. Я беру ее левую руку и держу между нашими грудями, проводя большим пальцем по ее обручальным кольцам.

— О, — шепчет она. — Я забыла вернуть их тебе раньше.

Я отделяю ее помолвочное кольцо от обручального, нажимая большим пальцем на окруженный изумрудами бриллиант.

— Это было кольцо моей матери.

— Правда?

— Да.

Ее голос тих.

— Спасибо, что позволил мне носить его.

— Оно пролежало в сейфе более двадцати лет, — говорю я, глядя на камень. — И это просто кольцо.

— Это не просто кольцо, — она начинает стягивать его с пальца, сначала снимая помолвочное кольцо, а затем и обручальное. Ее безымянный палец выглядит без них голым. Она кладет их мне на ладонь, теплые от ее кожи.

Я долго смотрю на них, но затем снова надеваю их ей на палец.

— Я бы предпочел, чтобы они были у тебя, чем в моем сейфе.

— Ты хочешь, чтобы я носила их? — спрашивает она. — Все время?

Я не свожу глаз с колец.

— Если ты не против.

Ее рука сжимается, кольца на месте.

— Я не против.

ГЛАВА 22 Сесилия

— Значит, это ситуация код красный, — говорит Надин.

— Это код черный. Код… полуночный. Что бы ни было хуже красного.

— Ты точно преувеличиваешь.

— Правда? Я разговариваю с ней по телефону каждую неделю и ни разу не упомянула об этом. Она будет не в восторге.

Надин склоняет голову. Ее волосы заплетены в косы, они водопадом спадают на плечо. Она выглядит комфортно в гостиной Виктора,