Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

На следующий день из города на машине приехали мои. Я ждала их с нетерпением, но и с тревогой: знала, что в глазах матери моя здешняя жизнь будет ещё более странной, чем городская. Мама как-то тяжело переживала моё «одиночество» — куда тяжелее, чем я сама. И мне, признаться, не очень хотелось, чтобы на моё здешнее бытьё, счастливое, несмотря ни на что, смотрели глазами жалости, сверяли его с каким-то другим, несбывшимся.

После долгих объятий и бурной радости во дворе мы отправились смотреть дом, смеясь, мыли руки в старом рукомойнике. Старые рукомойники напоминают деревенское детство, а ещё — поезда, потому веселье наше не гасло, а брызгало во все концы моей кухни.

Родителям понравился мой «летний домик». Отец и вовсе не нашёл в нём ничего «страшного» — бытовые «недочёты», отсутствие у меня тех или иных вещей его не пугали. Мама в этом, как всегда, была строже. «Где то? Где это? А как ты живёшь без этого? А тут неплохо бы так сделать! Вот тут не очень чисто! А в целом — неплохо!» — всё это звучало рефреном на протяжении застольных посиделок.

— Мам, со временем я всем обзаведусь! — не раз повторила я. Но это не унимало её любопытства и предприимчивости.

Папа посмеивался в усы, выходил с Кукушкиным покурить во двор — и вскоре уже обзавёлся несколькими знакомыми из соседских мужиков и ребятишек. Кого сигаретой угостил, кому мяч подбросил… Даже с Володей познакомился по инициативе последнего. Володя был как-то приятно взбудоражен и слишком радостно жал отцовскую руку…

— Что-то ты совсем похудела, — говорила мне мама. — Не ешь, наверное, ничего, не готовишь себе. Джинсы на тебе болтаются. А ну-ка покажись!

Я улыбалась и говорила, что прекрасно себя чувствую, лучше, чем когда-либо. Мама не верила, воспринимала мои слова как отговорки. О том, что я собираюсь остаться здесь не только на лето, она и слышать не хотела.

После обеда она решила немного вздремнуть на моей кровати, но долго не улежала: несмотря на жару, ей не терпелось прогуляться по родным местам, съездить на могилки бабушки и деда, а перед этим заехать в магазин за искусственными цветами.

— Зачем за искусственными? В траве возле поля столько васильков и ромашек! — сказала я.

Мама, не надев босоножек, вышла за калитку и босиком пошла в сторону поля упругим молодым шагом. Отец тепло глядел ей вслед. Время ссор, вспышек, обид осталось для них позади — и теперь они жили почти мирно, учились беречь друг друга, не изводиться по пустякам…

— Рад за тебя, дочка. Вижу, что тебе здесь нравится. Да и обустроилась ты неплохо! А мать не верит, думает, что ты тут как на выселках.

— Ничего, поверит! Мама есть мама.

— Тебе б ещё собаку большую, чтоб дом стерегла. Тогда б я совсем спокоен был… А с печью разберёмся ещё. Без меня ты там ничего не сделаешь.

— Точно! — я вспомнила свой сон и улыбнулась.

Никаких разговоров о Мише не было ни в этот день, ни на следующий, хотя комочек напряжённого ожидания жил у меня внутри. Видно, родители решили, что я начинаю жизнь с чистого листа. Мне показалось, что в их глазах я как-то немного поумнела, посерьёзнела, что ли… Уж не знаю, было ли так на самом деле. Жизнь на расстоянии всегда облагораживает человека в глазах его близких, делает его цельнее, однороднее по замесу, а сам замес не кажется таким уж ясным, как вблизи. Всё-таки интересное дело — расстояние…

33

В следующий раз я увидела Стива в самолёте. Я закрыла глаза, чтобы немного вздремнуть. Высота и скорость закружили меня — и я снова оказалась в Волфайне. Там, как и наяву, была осень, только уже поздняя; с наших холмов открывался вид на сжатые поля, а небо играло всеми оттенками серого. Облака двигались над нами, как живые и любопытные существа. Серые барашки в низине повернули к нам свои головы и, медленно пережёвывая свои жвачки из поздней травы, глядели на нас словно бы в ожидании. Дождя не было, и рядом со Стивом было тепло и уютно. Мы сидели на скамейке, которую кто-то поставил на самом высоком холме.

— Ты решила правильно, Ника. Конечно, тебе будет не просто, а иногда, пожалуй, и вовсе тяжело. Но это твой груз — ты выбрала его всем своим существом.

— Спасибо, Стив! Посмотрим! А как твои книги?

— О! В моей книге молодая женщина делает решительный шаг в неизвестное…

— И, конечно, просыпается счастливой.

— Кто тебе сказал? Достаточно того, что она просыпается собой. С ворохом собственных, а не продиктованных кем-то проблем. В своей, а не чужой пижаме. А со счастьем она как-нибудь разберётся… Честно говоря, мне не хочется делать её такой уж счастливой.

— Почему же?

— Мне нравится следить за её превращениями. Боюсь, как бы счастье не положило им конец.

— Но, возможно, это и есть самое важное превращение?

— Если и так, то путь к нему всё равно интереснее. Я думаю, ты тоже не задержишься на этой своей конечной.

— Вот чего ты мне желаешь, Стив!

— Сама увидишь: счастье, к которому ты решила рвануть, откроет внутри бездны, которые тебе и не снились… Но ты сама это выбрала. Другие возможности — попроще — роились вокруг тебя, как пчёлы.

— Может быть, ты и прав. Но мне кажется, я готова.

— Готова? Точно?

— Ну, если мне будет совсем не просто…

— Ну, если совсем прижмёт, мы вышлем автобус.

— Голубой? С сердитым водителем?

— Водители, как и цвета автобусов в Волфайне, меняются. Кто-то увольняется, кто-то уходит на пенсию. В конце концов, я и сам могу сесть за руль. Дело не в этом. Просто садись в автобус и возвращайся… Я буду скучать, хотя мне и кажется, что ты всегда где-то рядом.

* * *

Когда я открыла глаза, самолёт готовился к посадке. Начинался погожий сентябрьский день. Земля, так не похожая на мою, заветно мелькала под густой пеленой разноцветных утренних облаков. Это и было счастье. Во всей полноте его красок. Между небом и землёй, прошлым и будущим, на перекрестье дорог, за пятнадцать минут до необратимого турникета… И мне хотелось, чтобы это приземление не кончалось как можно дольше.

P.S. Несколько житейских подробностей для тех, кто интересуется: мы с Мишей живём в его маленькой квартире, из которой нас постоянно норовят вытеснить книги. Но я не сдаюсь и отвоёвываю территорию. В быту Мишка оказался неповоротливым медведем, но