Зажечь небеса - Эмма Скотт

– Мне было четырнадцать, – сказала я. – И я еще не могла нести ответственность за свой выбор.

– Когда она вернулась, от нее исходил весьма своеобразный запашок, – продолжал Трэвис, весело хихикая.

– О, боже. Заткнись.

– Что это значит? – спросил Уэстон.

Я скрипнула зубами.

– Я тогда в первый раз поцеловалась. К тому же Брэд был настоящим джентльменом. – Я сильно пихнула Трэвиса локтем в бок. – Вообще-то он даже накинул мне на плечи свою куртку, так что домой я пришла, благоухая сеном.

– Которое успело побывать в животе у лошади.

– Я придушу тебя во сне, – пообещала я братцу.

Уэстон рассмеялся.

– И с этим парнем ты в первый раз поцеловалась?

– Ага, – подтвердил Трэвис. – Прямо на дорожке возле закусочной «У Люси».

Я округлила глаза и скрестила руки на груди.

– И что? Это было мило; вполне романтический момент, и я об этом не жалею.

– В этом вся моя сестра, – заявил Трэвис, выезжая из городка и сворачивая на проселочную дорогу. – Как это говорится? Неисправимый романтик. Она чуть телик не сломала, постоянно смотрела «Титаник», и каждый раз плакала, когда Леонардо Ди Каприо помирал. Каждый. Раз.

– Тебе не обязательно было при этом присутствовать – вот всё, что я могу сказать. – Я посмотрела на Уэстона. – А твои сестры такие же несносные, когда дело доходит до неловких воспоминаний о детстве?

Уэстон покачал головой и едва заметно улыбнулся.

– Я могу слушать про твое детство целый день.

Его сине-зеленые глаза показались мне бездонными. Мы сидели так близко, что наши губы могли бы случайно соприкоснуться. Вот если бы пикап сильно тряхануло на ухабе…

– Приехали, – объявил Трэвис, тормозя возле нашего дома.

Мы с братом вылезли из машины.

– Боже, я смотрю, у вас тут лило как из ведра? – спросила я при виде луж жидкой грязи возле дома.

– Не то слово.

Я содрогнулась при мысли о грязевых потоках, которые, очевидно, текли от сарая к загону.

– И так весь год?

– Большую его часть, – ответил Трэвис. – А что? Ой.

Он посмотрел на инвалидное кресло. Уэстон не смог бы тут проехать, если бы грязь не подсохла.

Трэвис весело улыбнулся.

– Ну, надеюсь, к завтрашнему дню еще подсохнет.

Уэстон сполз на пол кабины, а уже оттуда перелез в кресло. Потом мы направились к крыльцу.

На крыльцо вели три ступеньки, и я, схватив брата за руку, прошипела ему на ухо:

– Ты же сказал, что позаботишься об этом!

– Я позаботился.

Трэвис зашел за угол дома, вернулся с большим листом фанеры и положил его на ступеньки, так что получился пандус.

– Пойдет, – сказал Уэстон и начал штурмовать подъем. Наклон был слишком крутой, лист фанеры прогнулся в середине, но Уэстон справился, хоть это далось ему с трудом. У меня защемило сердце.

– Мама сейчас в магазине, закупает продукты для ужина, – сообщил Трэвис, придерживая дверь открытой. – А папа, наверное, в сарае.

Любимый дом вдруг показался мне маленьким и тесным. Интерьер представлял собой минное поле из предметов мебели, стоявших слишком близко друг к другу, все коридоры были слишком узкими. Мне хотелось показать Уэстону поля, но я совершенно забыла про ступеньку между кухней и задней дверью. Уэстон легко преодолел это препятствие и подъехал к краю поля. Солнце опускалось за горизонт, золотя влажные, тонкие кукурузные стебли.

Уэстон молча наблюдал за игрой света.

– Извини, – сказала я. – Я плохо всё спланировала, и получилось так…

– Идеально, – тихо проговорил Уэстон. – Всё просто идеально.