Честь и лукавство - Эмилия Остен

Сокровища Рима увлекли нас настолько, что путешествие растянулось на все пять месяцев вместо планируемых двух. Граф Дэшвилл проводил больше времени в Ватикане, а я каталась по улицам и пригородам Рима, бродила среди руин древних храмов и воображала себя то античной богиней, то ее жрицей, хранящей темные тайны ужасных событий, происходящих в храмах.

В Англию мы вернулись только в середине мая, и у нас в Эммерли сразу же собралась толпа гостей, желающих получить свои подарки и послушать рассказы путешественников. Общество подобралось так удачно, что каждый его член мог найти собеседника по вкусу. Матушка с тетей, ее мужем и графом Дэшвиллом играли в карты и говорили о прошлом, Питер, привезший с собой кузена, скакал с ним верхом и удил рыбу в реке, а мы с Розмари баловали наших крошек и делились впечатлениями об их проказах.

Аннабелла также была беременна, Кэтрин готовилась к родам, и обеим этим светским львицам пришлось на время оставить общество, будучи уверенными, что лишают его главного украшения, и стремясь поскорее вернуться к прежним занятиям.

Последующий год моей жизни прошел спокойно и безмятежно под сенью Эммерли, откуда мы почти не выезжали, разве только погостить у Лонгбриджей или у матушки в коттедже. Маленькому Эдварду исполнилось три года и два месяца, когда болезнь моего супруга неожиданно возвратилась с удвоенной силой. Я пыталась предостеречь графа от слишком активных упражнений, но ему так нравилось бегать и играть с малышом, что казалось жестоким запрещать ему общаться с сыном. Граф не жалел себя и не думал о своем возрасте, что неминуемо привело к ослаблению его сердечной мышцы. Тот же доктор, который поражался возвращению к графу молодости, теперь искренне печалился при виде скорости, с которой прогрессировала его болезнь. Моя тревога была столь велика, что я с трудом скрывала ее, не желая еще больше волновать мужа. Я предлагала ему немедленно отправиться в столицу к лучшим докторам, но он отвечал мне спокойно, с грустной улыбкой:

– Дитя мое, я знал, что мне осталось недолго наслаждаться жизнью, что болезнь не отпустит меня, а только даст небольшую передышку. Вы сделали меня необыкновенно счастливым и продлили мои дни даже более, чем я ожидал. Пределом моих мечтаний являлось увидеть своего наследника, но вы заботой сумели надолго отогнать болезнь. Я спокойно приму данное судьбой и прошу вас быть мужественной ради сына и не скорбеть обо мне более, чем я того заслужил своим непростительным поведением по отношению к вашей юности и чистоте.

Я не смогла сдержать слез:

– Вы изменили всю мою жизнь, добротой вы превосходите всех известных мне людей, и я хочу только одного – чтобы вы прожили еще много-много лет. Поедемте в Лондон, граф, вам должны помочь и помогут!

– Здравый смысл не должен покидать вас в дни испытаний, дитя мое. Я достаточно долго портил вам жизнь своей стариковской болтовней, настало время вам отдохнуть и вспомнить, что вы молоды и красивы.

– Не оскорбляйте меня предположением, будто наш брак тяготит меня!

– Я не сомневаюсь в вашей искренности, но всему свое время. Мы прожили вместе почти шесть лет, и это больше, чем я рассчитывал протянуть. Я не хочу ехать в Лондон, тамошние доктора не смогут ничего сделать, ибо моя болезнь неизлечима. Я до последнего часа хочу видеть небо Эммерли, вас и моего сына.

Больше я не смогла от него ничего добиться, и к концу лета граф Дэшвилл тихо угас, повергнув меня и всех домашних в глубокое горе. Все было так, как он хотел, – небеса Эммерли простирались над ним, я сидела рядом в своей любимой ротонде, а вокруг бегал наш Эдвард.

Перед смертью граф просил меня не затворяться в стенах Эммерли и выражал уверенность, что счастье найдет меня даже там. При этом он так лукаво улыбнулся, что я догадалась, какие надежды он питает, и не стала разочаровывать его, говоря о невозможности их осуществления.

На похороны съехалось несметное количество знакомых, старых и молодых, глубоко уважавших душевные качества покойного графа. Был среди них и герцог Россетер, однако он не сказал мне ни единого слова и быстро уехал, да и я была не в силах обращать на него внимание.

Я не хотела оставаться одна в огромном доме и всячески удерживала гостей. Дольше всех у меня оставались матушка и Розмари, укреплявшие мой дух и осушавшие мои слезы.

Супруг мой не оскорбил меня недоверием и не лишил права распоряжаться имуществом, как поступали многие мужья, и я оказалась полноправной владелицей Эммерли и всего, чем владел граф. Полученная свобода не радовала меня, и целый год я провела в трауре, бесцельно слоняясь по аллеям или рассказывая сказки сыну. Эдвард был теперь для меня самым дорогим существом, и, хотя мечты о Россетере начали новое наступление на мое сердце, я уверяла себя, что в двадцать шесть лет напрасно думать в возможности счастья в любви. Я не хотела возвращаться в столицу, опасаясь сонма женихов, стремящихся прибрать к рукам состояние молодой вдовы, и проводила свои дни в Эммерли или гостила у Розмари.