Сердце и порох - Э. Б. Голден

– А у тебя разве работы нет?

– Все равно ничего сделать не могу, пока президент не вернется.

– Откуда?

– Не уходи от темы, – сказал он, уходя от темы.

Хотелось продолжать спрашивать, хотя бы чтобы понять, с чего у него такое дурное настроение, но чем меньше вопросов задавала я, тем меньше шансов у него было спросить что-то в ответ.

– Ладно.

На плоской, квадратной крыше колокольни, перед единственным хмурым зрителем и под таким же хмурым небом я в сотый раз отыграла сцену, на этот раз попытавшись изобразить страх того рабочего, но послабее, как предлагала Мезуя. И все равно что-то было не так.

– Прошу, не заставляй меня, – закончила я дрожащим голосом слезную мольбу Гайдры.

Бреган откинулся назад, опираясь на ладонь, и закрыл глаза от позднего пасмурного света локтем.

– Ты слишком поверхностно играешь. Эмоция получается зажатой.

Я застонала. Он звучал прямо как Мезуя.

– Те сцены, которые легко получаются, как ты к ним подходишь? – спросил он.

– Не знаю.

– Как насчет «Куна и Инсеи»? Тебе раньше нравилась сцена их первой встречи. К ней ты подходила как?

Сердце сбилось с ритма, расплескивая повсюду раскаленные воспоминания. Столько часов, проведенных за его любимой, «проклятой, невозможной» пьесой. Я знала все строчки наизусть, но то было другое время. Я даже не знала, был ли у меня тогда какой-то подход.

– Давай сыграем, – выпалила я. – Ту сцену из «Куна и Инсеи». – Если у меня и сейчас она получится хорошо, может, я смогла бы разобраться, что не так с Гайдрой.

Бреган уставился на меня, все еще под властью того, что его там так беспокоило. Потом вздохнул и поднялся на ноги. Темно-рыжие кудри ярким контрастом проступали на сером небе.

Я крутанулась на месте, легко вспоминая строчки.

– Ну должно же в этой жизни быть что-то, кроме долга, – произнесла я, превращаясь в Инсею, страдающую о своем наследном положении. – Ну за что мне все эти мечты и желания, если им не положено идти навстречу?

– О чем остается мечтать герцогине?

Я развернулась – как и положено Инсее, ошарашенной, что ее подслушали, – но в мою грудь ударило настоящее удивление, потому что акцент Брегана стал четче. Его ледяная раздражительность исчезла, и он оттаял в мальчишку-конюха с чудесными мечтами в глазах.

– Прошу прощения? – ахнула я. – Вы кто такой?

Он поприветствовал меня наклоном воображаемой шляпы.

– Всего лишь Кун, миледи. Конюх в вашем особняке. – Он замер на уважительном расстоянии, стуча пальцами по ноге. – Что стряслось? Если мне позволено спросить.

Я выпрямилась.

– Мир так несправедлив. Нам всем предписаны роли, мы связаны правилами, и никто никогда не спросит, чего хотим мы сами, чего жаждут наши сердца.

– Вечная проблема.

– Что вы хотите этим сказать? – Наклонив голову, я шагнула вбок.

Он качнулся в противоположную сторону, вторя мне, и вот мы уже ходили кругами друг вокруг друга.

– Стенания о положении – самые простые из стенаний. Но правила лишь правила и существуют по одной причине. – Он шагнул ближе.

– И какова же причина?

– Чтобы быть нарушенными. – Его лицо расцвело в улыбке, ярче солнца, шаловливее ребенка. Она пронзила меня, словно нож.

– Вы так не думаете. – Неясно было, это мое сердце колотится так бешено или Инсеи.

– Еще как думаю. И я клянусь вам, миледи, я нарушу все правила мира. Я не позволю ему помешать мне стать тем, кем мне положено быть.

– Это кем же?

– Я пока не решил.

Мы в шаге друг от друга.

– Завидую, – вздохнула я, – вашей возможности выбирать.

Одним движением он сократил остаток расстояния между нами. Он смотрел на меня так, словно я была закатом или произведением искусства, и по моей шее пробежала волна жара, которая в роль не входила. Я боялась моргнуть. Став Куном и Инсеей, мы как-то смогли вернуть ненадолго то самое лето, и я хотела остаться в нем навсегда.

– Вы тоже вольны выбирать, – прошептал он.

– Не знаю, верю ли я в это.

– Ну что же, – сказал он так тихо, что не расслышал бы ни один зритель, – выберете ли вы хотя бы снова встретиться со мной?

– Да.

Наше дыхание смешалось, он прикрыл глаза, и меня охватило пламя. Казалось, сама земля под ногами наклонилась, толкая меня к нему, и я знала, без сомнения знала, что это конец. Я не могла себя остановить. Но тут, сделав резкий глубокий вдох, он шагнул назад и забрал с собой все тепло.

– Видишь? – Он развернулся на каблуках, снова покрываясь серыми красками, словно его этот момент и вовсе не тронул.

Я покачнулась:

– Бреган…

– Вот это было по-настоящему.

– Это совсем другое, – сказала я, не в силах даже скрыть дрожь в голосе.

– Да нет, то же. К чему ты обращалась? К какому воспоминанию?

Я моргнула, и перед глазами встал тот вечер, когда я встретила его. Любопытный рабочий мальчишка на крыше «Рояля».

Его губы тронула легкая улыбка.

– Так и думал. Сцена из «Куна и Инсеи» дается тебе легко, потому что ты полагаешься на настоящую эмоцию. Ты полностью сочувствуешь Инсее. Надо только придумать, как так же сделать с Гайдрой. Что она чувствует в этой сцене?

– Страх, – в очередной раз ответила я. Мне не особенно хотелось повторять наш с Мезуей спор.

– И чего она боится?

– Боится, что провалит концерт.

– Звучишь не очень-то уверенно.

– Честно говоря, я ее не понимаю. Она отлично играет, так о чем волноваться?

Он рассмеялся, но от этого звука у меня лишь заныли зубы.

– Вот в чем твоя проблема. Видно, что ты не понимаешь. Почему она боится?

– Не хочет провалиться.

– Почему?

– Потому что, если не получится, ее родители будут расстроены.

– И почему она так думает?

Я вскинула руки:

– Потому что они так себя с ней ведут?

– Именно. – За три широких шага он снова оказался передо мной. Над нашими головами солнце силилось вырваться из облаков. – А теперь вспомни, когда ты последний раз боялась потерять кого-то, потому что у тебя что-то пошло не так.

Нависший надо мной на кухне Рестув.

– Вот. То, о чем ты сейчас подумала. Это оно.

Я резко отвернулась:

– Нет.

– Ну должно же быть хоть одно воспоминание, на которое можно опереться. Может, что-нибудь с отцом?

Перед глазами потемнело, затем вспыхнуло красным.

– Ты ничего не знаешь о моем отце.

– Ну конечно же не знаю. И кто в этом виноват?

Я отшатнулась.

– Что, прости?

– Ты прячешься, Фирин, – сказал он так близко, что мне пришлось поднять взгляд. – И пока ты прячешься от самой себя, сцена тебе не подчинится.

Тело прошило болью.

– Тебе-то