После долго и счастливо - Хлоя Лиезе

— И внезапно всё это давление показалось… непреодолимым. Однажды утром я проснулся, чувствуя себя так, будто тону.

— И что ты сделал?

Алекс косится на меня и щурится от солнца.

— Я принял помощь.

Мой желудок скручивает узлами.

— От кого?

— От друзей. От моей матери. От психологов. Мама дважды в неделю забирала Фрейю с утра, чтобы дать Элин передышку. Элин начала принимать антидепрессанты и посещать психолога. Я признался своему начальнику в больнице, что взял больше, чем могу вытянуть, так что мы сократили мои рабочие часы. А потом я проследил за тем, чтобы выделять время для семьи, устранять то, что для нас перебор, и дальше постепенно выстраивать нашу жизнь. Но всё равно, тогда приходилось непросто. Тяжёлое было время. А когда Элин попросила третьего ребёнка, я ей сказал, что она бредит.

Я улыбаюсь.

— И как долго это продлилось?

— О, я сдерживал её достаточно долго. Сказал, что нам нужно время передохнуть. Вот почему Фрейя и Аксель так близки по возрасту, а до Рена была ощутимая пауза. У меня есть теория, почему он был таким мирным ребёнком. Он родился в мире. Мы отдохнули и нашли баланс, в целом пребывая в хорошем состоянии, когда он родился.

— А что объясняет ворчливость Райдера?

Раскатистый хохот Алекса разносится над водой.

— О, это просто Райдер. Ворчливый и упрямый как бык, родился когда захотел и как захотел — на три неудобные недели раньше, в вашингтонской хижине. Очень в стиле Мистера Лесника. А потом появились Хаос Первый и Хаос Второй в попытках родить ещё одну девочку, — он окидывает взглядом берег и замечает Зигги, свою копию с яркими зелёными глазами и медными волосами. Она сидит, подобрав колени, и читалка скрывает её лицо. — А потом мы родили её, — мягко произносит он. — И тогда я сказал Элин, что хоть большая семья была моей идеей, и ей это пришлось по душе, но если она хоть взглянет на меня так, будто хочет ещё детей, я уйду в поход в лес и больше не вернусь.

У меня вырывается смех, а взгляд находит Фрейю, которая опирается на ладони и наблюдает за нами.

— Жизнь сложная штука, Эйден, — говорит он. — Дети делают её невероятно прекрасной, но точно не упрощают. Убедись… убедись, что вы оба готовы к этому, и только потом ныряй в омут родительства. Нет ничего постыдного в том, чтобы не спешить и сначала позаботиться о себе.

Я киваю и с трудом сглатывая, стараясь сдержать то, что хочется сказать, ибо я знаю, что Фрейя хочет защитить своих родителей от нашего бардака.

Моего бардака.

Который я учинил для нас.

Но если бы я мог задать ему вопрос, я бы это сделал.

«Как ты это делаешь? Как ты любишь столько открыто? Как ты делаешь это без страха запятнать… всё? Как ты работаешь так усердно, любишь так крепко и успеваешь это всё? Как ты научился это делать? Получится ли у меня?»

Алекс перестает дрейфовать в воде и сокращает расстояние между нами, выдёргивая меня из мыслей. Он сжимает мои плечи и смотрит в глаза, затем говорит:

— Похоже, ты многое несёшь на себе, Эйден, но ты не обязан нести это в одиночку. Я всегда рядом. Пусть я знаю, что я не твой отец, я люблю тебя как родного. Я горжусь возможностью назвать тебя сыном.

В моём горле встаёт ком, после чего я хриплым шёпотом выдавливаю:

— Спасибо.

— Иди сюда, — он привлекает меня к себе, в такое же крепкое объятие, каким он одаривает своих сыновей, и его ладонь стискивает мой затылок.

Я могу расплакаться. И по его примеру я знаю, что это не делает меня слабым или поломанным. Поскольку я видел, что Алекс не раз прослезился, целуя своих сыновей в лоб. Он показал мне, что сила кроется в том, как открыто ты обнажаешь своё сердце, а не в том, как крепко ты его обороняешь. Просто я никогда не думал, что могу так поступить, что я способен на такую уязвимость.

Я начинаю понимать, что это так. И что попытки спрятаться от этой уязвимости обошлись дорогой ценой не только мне, но и Фрейе. И нашему браку. Я не могу исправить то, сколько работы нужно сделать, или сколько долларов предстоит заработать. Но я могу исправить это. Сколько себя я обнажаю, сколько всего я вверяю ей.

Горячая слеза скатывается по моей щеке, пока Алекс похлопывает меня по спине, затем нежно отстраняется, всё ещё держа меня за плечи. Я стираю ладонью слезинку и прочищаю горло.

— Я забыл упомянуть ещё одну вещь, — тихо говорит он, — на которую я очень сильно полагался в те тяжёлые месяцы.

— И что это?

В уголках его глаз образуются морщинки, когда он улыбается.

— Смех.

По негласному пониманию мы оба ещё раз скрываемся под водой, затем всплываем и ловим волну к берегу. Алекс идёт по плотному песку, приковывая всеобщее внимание и говоря что-то, чего я не слышу, потому что вытрясаю воду из уха. А потом он вскрикивает, спотыкаясь и падая лицом в песок.

Я спешу на берег, инстинкт побуждает меня помочь, прикрыть его и защитить от смущения. Но я не успеваю преодолеть и половины пути до Алекса, когда его раскатистый смех разносится по воздуху. Он приподнимается на локтях, поворачивается и плюхается на спину, и тут Элин, опередив меня, опускается рядом. Подойдя ближе, я вижу, что она тоже смеётся — нет, хохочет так, что аж подвывает. Более того, осмотревшись по сторонам, я понимаю, что все они смеются. Ну, коме Акселя, который просто смотрит поверх своего скетчбука, выгнув одну бровь.

— Да какого чёрта с вами не так, люди? — спрашиваю я.

Алекс поднимает голову и встречается со мной взглядом, его лицо озаряет улыбка. В уголках его глаз блестят слёзы, но он смеётся ещё сильнее. Элин берёт его за руки, пока он пытается встать, но он лишь продолжает хохотать и дёргает её вниз, отчего она падает поверх него на песок. Она мягко обхватывает его лицо ладонями и целует между приступами хохота.

Прежде чем я успеваю повернуться к Фрейе и попросить объяснения (не то чтобы я его получу, потому что она ржёт аж до