Сильнее ветра - Лия Аструм

по пьяни. В лучшем случае, сидел бы в клетке с самыми жуткими отморозками. – Он не шевелился, но в глазах больше не было прежней наигранной доброжелательности. Там не было и других чувств, кроме его полной уверенности в моём дальнейшем согласии. – Я подобрал тебя голодного, побитого, почти без одежды.

Та зима была очень холодной. Мне было двенадцать, и в переулке на меня напали трое парней. Такие же одичавшие, как и я. Избили, отобрали единственную, перезашитую тысячу раз куртку и немного мелочи, которую я бережно хранил, чтобы растянуть на несколько дней на еду. Я знал, что от этого пахнущего алкогольными испарениями ничтожества ждать помощи не стоит и пробрался к одному из более-менее приличных в этом районе клубов. Продрогший до самых костей я высматривал из-за угла добычу, когда на другой стороне улицы открылась дверь и наружу вышли солидно одетые для этих окрестностей мужчины. Я долго не думал. Тихо перебежал улицу и спрятался за высоким мусорным баком. План был предельно прост: столкнуться и достать бумажник. Но всё пошло не по придуманной за пару минут схеме, и тяжёлая рука схватила меня раньше, чем я достал кошелёк.

– Вспоминаешь тот день? – понимающе ухмыльнулся Виктор, продолжая напористо атаковывать моего короля. За всеми этими мыслями я практически перестал следить за ходом игры. – Карлос забил бы тебя до смерти, если бы я что-то не разглядел в тебе.

Да, я пытался стащить кошелёк у самого Карлоса. Наивный. Он потом ещё несколько лет в насмешку подкидывал мне купюры, за что на одном из спаррингов поплатился двумя сломанными пальцами.

И то избиение действительно остановил Виктор. Подошёл ко мне, больно схватил за подбородок и долго смотрел в глаза. Без понятия, что он там увидел. Может, сыграло то, что я кидался как бешеная собака и успел укусить одного из них до того, как меня повалили на грязный асфальт. Но позже он говорил, что такого звериного взгляда и желания жить не наблюдал даже у самых законченных психопатов.

– Ждёшь благодарности? – резко спросил я, выплывая из далёких неприятных воспоминаний и совершая единственное возможное действие, которое неизбежно приведёт к моему поражению. За все сыгранные с ним партии мои победы можно было пересчитать по пальцам одной руки. Поэтому какой-то особенной грусти я не испытал. Виктор – настоящий профи. А за столько лет в камере он, наверное, только и делал, что подтягивал свой и без того безупречный навык.

– Мат, – без особой радости в голосе озвучил Виктор и откинулся назад. Поставив локти на ручки кресла, он скрестил пальцы перед собой в замок. – Я спас тебе жизнь, дал образование и именно я впервые надел на тебя перчатки. Я подпустил тебя очень близко, принял в семью и из неё нет выхода. Только, если ты не жаждешь прокатиться в трупном мешке.

– Я отработал каждый цент, – парировал я. – И даже больше.

– Только я решаю, когда долг уплачен. И мне есть на что надавить.

Ненависть к этому представителю верхушки пищевой цепи разгорелась огненным пламенем. Оно вспыхнуло в районе груди, взметнулось вверх и грозилось выжечь всё живое, не оставив после себя и горстки пепла. Мне казалось, даже глаза горят огнём от с трудом контролируемого приступа агрессии. И пока отдельные уголки здравомыслия вопили и умоляли держать себя в руках, я до хруста в зубах сжимал челюсть, ощущая дикое напряжение в каждой мышце тела.

– Тронешь Мейсона, и я задушу тебя голыми руками, – опасно сузив глаза, угрожающе прошипел я.

Виктор лишь коротко рассмеялся, прекрасно зная, что, совершив этот поступок, продолжительность моей жизни резко сократится до двух минут. И это была его ошибка. Он недооценивал нашу дружбу.  Не знал, что я могу стать очень изобретательным и мстительным, если дело дойдёт до дорогих мне людей. И уже не буду лететь с той самой зубочисткой напролом.

– Я не собираюсь трогать твоего драгоценного Мейсона. Отличный парень, причём, с редкими мозгами. Тебе есть чему у него поучиться, потому что твои, как я вижу, изрядно потрепались за время нашей долгой разлуки.

Я отзеркалил его позу, пребывая в том самом пограничном состоянии, когда чтобы не сорваться, приходилось мысленно тянуть себя за поводок. В этот раз натяжение было особенно сильным. Казалось, здесь всего два варианта: или он разорвётся, и я окончательно испорчу момент мнимого воссоединения семьи, либо просто задохнусь от впившегося в шею ремешка невидимого ошейника.

– Я провёл. Там. Пять лет! – умышленно отмерил я каждое слово, будто, если скажу медленно, загипнотизирую его и услышу: «Ок, вали». – Пять долбанных лет! – Децибелы непроизвольно поползли вверх. – И я озвучил тебе своё решение ещё до твоего заключения.

– А потом меня так удачно посадили.

Я нахмурился, ища в этой фразе скрытый смысл.

– Намекаешь на мою причастность?

– Ты не имеешь к этому отношения. Виновные уже давно наказаны.

Я не испытал никаких чувств по этому поводу. Месть – его неотъемлемое качество.

– Даже, если бы тебя не посадили, я бы всё равно ушёл. Потому что не прощаю предательства. Никогда и никому.

– Я тебя не предавал, – невозмутимо ответил он, расцепляя руки и складывая их на животе. –  У тебя неверные представления о преданности, которой ты сам не обладаешь.

Что он только что сказал?!

– Ты предложил мне слить бой! – Я неосознанно подался вперёд. – Мне! Ты представляешь, каково это переступить через себя и трусливо сдаться?

– Я помню твой девиз, – поощрительно кивнул он. – Чемпион никогда добровольно не примет на себя статус проигравшего. Звучит красиво. Но только звучит. На деле, это сумасшедшие бабки, где твои принципы стоят в конце списка и то, если поместятся. Мы бы сорвали большой куш, а потом отыгрались и снова сорвали. Разве ты плохо жил те годы? У тебя было всё, что пожелаешь.

– Что пожелаю? – усмехнулся я. – Мне к чёрту не сдались эти бабки, если я перестану уважать сам себя.

– Ты, видимо, не понял, Максвелл. Ты чувствуешь себя особенным, и я готов признать, что это моё личное упущение. К тому же, ты забыл вкус купюр, – давил Виктор, опасливо понизив тон. – Что у тебя осталось? Тачка? Это штук двести от силы. – TOP Ring тебя слила. Не буду врать, не без моего участия.

Я и так это знал. Но услышать лично – это совсем другое. Внутри взметнулся ещё один вихрь гнева, равносильный тому, какой я испытал, когда только начал догадываться.

– На других надавить было ещё легче, – игнорируя моё состояние, продолжил он. – У тебя нет никакой поддержки, а ты очень неразумно продолжаешь демонстрировать