Ржавчина - Виктория Юрьевна Побединская

Моя рука в его руке, и мы парим среди городских улиц, тонущих в закатном море. Оставляем позади светящиеся вывески Плазы, в красном золоте опавших, но так и не припорошенных снегом листьев, проносимся мимо металлических скелетов парковки, напротив которой примостилась баскетбольная площадка, балансируя где-то на границе между Ржавым городом и Ньюпорт-Ньюс. Мне совершенно все равно, куда Август меня ведет. Наш путь, как путешествие – когда покупаешь билет лишь в один конец, не думая о том, где сбудется твое «завтра». Но именно в этот миг я осознаю, что наконец плыву, живу, дышу, а не тону в этой странной штуке под названием «жизнь». Впервые за последние несколько лет ею наслаждаясь.

– Это здесь!

Я осторожно шагаю по бетонным ступеням разрушенной девятиэтажки, перепрыгивая через битое стекло и мусор, следуя за Августом. Моя ладонь в его, горячей. Мы достигаем последнего этажа, а потом еще немного вверх, по тонкой железной лестнице. Август достает из кармана ключ от замка, и я успеваю на секунду задаться вопросом, зачем кому-то вешать его сюда, но не успеваю спросить, потому что мы оказываемся на крыше.

Чтобы прочувствовать все величие Ржавого города, нужно просто посмотреть на него со стороны. На эту бетонно-ржавую громадину, что словно фрагмент совсем другого мира раскинула свои улицы – артерии в разные стороны. Это город-разруха. Он беден и убог, но несмотря на это, по-своему органичен и красив. Особенно сейчас, в лучах багряного заката. Цветах Августа. Это его мир.

Но если повернуть голову, увидишь совсем другой. Царство стекла и бетона. Ровных дорог, ярких указателей и светящихся вывесок. Оплот благополучия и стабильности. Но здесь, у Плазы, эти два мира встречаются. Как наши руки, соединенные переплетёнными пальцами. Я ощущаю, как бьется пульс в его ладони. Тук-Тук-Тук. Ветер подхватывает эту незамысловатую мелодию, разнося ее по вечернему городу.

– Туда посмотри!

На вершине холма, в месте, принадлежащем Ржавчине, стоят жилые дома. Кирпичные коробки со стальными каркасами, уходящими в небо, но главное не они – стены. Расписанные, словно настоящие картины.

– Большая часть рисунков сделана не местными, – улыбнувшись в ответ на мой восхищенный вздох, поясняет Август. – Пару раз в год сюда приезжает кто-нибудь из большого города, и появляется новый рисунок. Мой любимый вон тот. – Он протягивает руку, указывая на набросок старика в шапке, смахивающей на рыбацкую. В руках у него огромная ящерица, чей хвост оплетает два этажа. – Приглядись к самому краю.

И я действительно вижу, что от кончика хвоста вверх бегут черные буквы, образуя фразу: «Пока дышу, буду пытаться».

– Это наша с Сетом работа. Не рисунок, нет, – смеется он. – Надпись. Мы набросали ее пару лет назад, и только спустя год я увидел, что какой-то художник вписал слова в свою картину. Прикольно, да?

Да. Как будто даже уродливое может быть красивым. Есть в этом всем философский смысл.

– Это место конечно дерьмо, но, наверное, в этом и заключен парадокс, – говорит Август. – Даже сейчас я люблю его по-своему.

И я тоже.

Люблю…

Потому что когда он рассказывает обо всем, кажется таким воодушевленным и юным, что я не могу перестать видеть в нем мальчика из моего детства. Того самого, что дня не мог прожить, не поделившись со мной новыми открытиями и секретами.

А теперь он вырос. Теперь ему ничего не стоит притянуть меня к себе рукой, обнимая. Прижаться горячими губами к виску. Август не из тех, кто ждет разрешения. Он действует порывом. И больше всего на свете я жду, когда он снова меня поцелует, как в тот раз.

Я достаю из кармана телефон, по привычке открывая мессенджер, но не успеваю набрать вопрос, Август закрывает экран ладонью, вынуждая не прекращать с ним разговаривать, а потом телефон и вовсе исчезает из моих рук, перемещаясь в задний карман его джинсов.

– Пожалуйста, – просит он, уже не в первый раз поднимая эту тему.

Я могла бы снова пуститься в объяснения, даже показать томограмму собственной гортани, на пальцах рассказав, почему бесполезно ждать, что мой голос восстановится и станет прежним, и почему я не хочу слышать его таким, каков он сейчас, но на этот раз уступаю.

– Твои родители, – спрашиваю хрипло, развернувшись к Августу вполоборота.

– Отец все там же, – отвечает он совершенно ровно. – А мама умерла. С сердцем после того, как отца посадили, начались проблемы.

– Прости.

– Не извиняйся. Ты ведь не знала. Я бы и сам как-нибудь рассказал, просто повода не было.

– А на что вы живете?

Задавать такие вопросы до колючей чесотки неудобно, но я не могу не спросить.

– Пособия, – отвечает Август. – Мои заработки по мелочи. Плюс Джулс работает сиделкой в частном доме престарелых. Внук одной из ее бабуль, кстати, помог тогда оформить опеку. В общем порядке суд бы наверняка не позволил. Но мы все равно перед социальной службой стараемся не светиться. Здесь, конечно, никто не донесет, но всё же.

Здесь никто не донесет? С губ буквально срывается:

– И ты реально им доверяешь?

Август хмыкает, качая головой.

– Ты считаешь отбросами тех, кто живет здесь, лишь потому, что они, – он делает паузу, – здесь.

Мои щеки тут же вспыхивают.

– Не правда.

– Правда, Лягушка. Вспомни себя полгода назад. Да вы антисептиком после нас протирали парты.

Мне становится так стыдно, что я готова под пол провалиться.

– Здешние люди другие. Да, они не прочь нарушить пару-тройку правил. Да, криповатые и творят много. Но своих не предают. Потому что знают, что бывает за предательство.

– Ты поэтому не рассказываешь о нас Сету?

Август отворачивается.

– Все сложнее.

Я хочу заставить его объяснить, но он уже протягивает руку.

– Идем. Скоро стемнеет, а нам еще надо добраться до твоего дома.

Мы спускаемся, и вдруг я замечаю сбоку какое-то шевеление.

– Гляди, – показываю я Августу, останавливая его за локоть.

Сбоку дороги крадется енот, а за ним еще один, дыша первому едва ли не в хвост.

– А, да, – смеётся он. – Хулиганы Ржавого города. Их поразвелось тут, когда супермаркет неподалеку устроил большую мусорку. Вон там, – показывает он рукой в сторону. – Иногда они даже к нам домой заходят. Главное двери и окна открытыми не оставлять, а то перевернут все, до чего только