Останься ради меня - Коринн Майклс

— Ты выглядишь прекрасно, — говорю я ей.

— Я выгляжу взволнованной и как будто только что проснулась в объятиях своего любовника. Может, они узнают. Может, они почувствуют во мне секс. От меня так пахнет?

Я наклоняюсь и принюхиваюсь.

— Ты пахнешь яблоками. Я бы тебя укусил.

Бренна, кажется, не так забавляется моей шуткой, как я.

— Джейкоб, то, что мы делаем — это только, между нами, и я не хочу, чтобы мои дети или кто-либо еще получил неверное представление о том, что мы из себя представляем. Мы просто дурачимся, и если мне это нравится, то моим детям этого не понять. Себастьян любит тебя. Мелани считает тебя замечательным, и они захотят даже малейшего шанса, что мы можем быть чем-то большим, чем… — она указывает на кровать.

Я киваю, пытаясь притвориться, что все понимаю и не думаю о том, что хочу быть с ней.

— Мы — нечто большее.

Мгновенно я жалею о сказанном, потому что в ее глазах появляется проблеск надежды.

— Кто же мы тогда?

Если бы я был любым другим мужчиной, я бы сказал следующее: Мы — все, что я хочу, и я влюбляюсь в тебя. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, потому что не знаю, смогу ли я отказаться от тебя.

Но я не такой человек. Я уезжаю через три месяца и не сделаю ничего, чтобы разбить ей сердце.

— Мы друзья.

Я не тот человек, с которым Бренна хотела бы построить жизнь. Я не благороден и не похож на того мужчину, за которым она была замужем раньше. У меня проблемы с обязательствами и комплекс Питера Пэна. Ни одна женщина не захочет жить со мной.

Она кивает.

— Верно, так и есть, — в ее ответе чувствуется укор. — Я хочу сказать, что они не дураки, как и все остальные в этом городе. Я хочу продолжать это делать, но мы не можем быть безрассудными.

Я словно слышу, как Кэтрин соглашается с ней. Я хочу защитить Бренну и ее детей так же. Если кто-то из прессы узнает об этом, милая, тихая, деревенская жизнь Бренны исчезнет. Она будет красоваться в каждом заголовке, а я не смогу ничего с этим поделать.

Я хватаю свои кроссовки, прежде чем подойти и поцеловать ее в лоб.

— Ты права. Мы будем осторожнее.

Когда она поднимает взгляд, ее глаза становятся мягкими и такими красивыми.

— Спасибо. А теперь иди.

Я смеюсь и борюсь с желанием повалить ее обратно на кровать и действительно дать ей повод поблагодарить меня.

— Увидимся завтра.

— До завтра.

Затем я отступаю назад, чувствуя ее потерю и желая больше всего на свете остаться, но я ухожу.

* * *

Себастьян тянет леску, наматывая ее на катушку так быстро, как только может. Этот парень поймал уже четыре рыбы, а у меня не было ни одной поклевки. Я начинаю думать, что он меня сглазил.

— Медленнее, — подбадриваю я его, пока он борется с рыбой.

Он сбавляет обороты, позволяя рыбе думать, что она свободна, а затем подтягивает ее, быстро двигая руками. Леска поднимается, показывая огромного окуня на конце.

— Смотри, Джейкоб!

Я хлопаю его по спине и помогаю вытащить на берег.

— Это великолепная рыба.

— Это точно. Мама будет плакать, когда увидит ее.

— Плакать?

Он ухмыляется.

— Или блевать.

Я смеюсь, потому что ни то, ни другое не исключено.

— Ты готов к возвращению?

Он кивает, и мы собираемся.

Пока мы идем, он кажется очень погруженным в свои мысли.

— Сегодняшняя репетиция была отстойной, — говорит Себастьян, собирая свое снаряжение.

— Да, так и было.

Репетиции были жестокими. Дети снова и снова запинались на одной и той же песне, и, думаю, к шестнадцатому прогону мы все были готовы закричать. Никто не хотел репетировать ее еще раз, но мы репетировали, и все равно ничего не получалось.

— Почему эта песня такая трудная?

Потому что вы все — кучка детей с придурком-режиссером.

— Это сложный номер со множеством персонажей. Мы справимся. Вы, ребята, много работаете, — так и есть. Они отстой, но они стараются.

— Да, но спектакль через три недели.

Если об этой пьесе и моем участии в ней когда-нибудь узнают, я стану посмешищем. Очень мало шансов, что к премьере мы сможем настолько преобразить этих детей, но даже если это будет худшая пьеса в мире, я получаю удовольствие, участвуя в ней. Я вижу Бренну почти каждый день. С Себастьяном очень весело работать, и мне приятно видеть, что люди так радуются.

— У нас все будет хорошо.

— Я очень на это надеюсь.

Он звучит как маленький старичок.

— Знаешь, даже в самых плохих спектаклях есть что-то хорошее.

Себастьян смотрит на меня с улыбкой.

— Думаю, то же самое можно сказать и о плохих вещах.

— Например?

— Например, смерть моего отца.

У меня сводит желудок, и я прочищаю горло.

— Что хорошего в этом?

Я не могу представить, что кто-то из нас смог бы найти что-то положительное в потере матери. Мы застряли с жестоким отцом и ненавидели, что никто никогда не помогал нам. Не то чтобы мы открыто говорили о том аде, в котором жили. Деклан и Шон всегда следили за тем, чтобы мы знали правила. Если бы мы заговорили, нас могли бы разлучить, и это была реальность, с которой никто из нас не хотел мириться.

— Я встретил тебя.

Я перестаю идти, чувствуя себя не в своей тарелке и не зная, что сказать.

— Я тоже рад, что встретил тебя.

— Это единственное хорошее, что было во всем этом. Мама говорит, что нужно искать хорошее, и это действительно все, что у меня есть.

— Может быть, но…

Себастьян продолжает.

— Моя мама не встретила бы тебя и не улыбалась бы так часто.

Черт. Это не та земля, на которой мне хотелось бы оказаться.

— Себастьян…

Его улыбка грустная.

— Мне нравится, что она снова счастлива. Она больше не плачет в ванной и не ходит, словно не знает, куда себя деть. Я думаю, ты ей действительно нравишься.

— Она мне тоже нравится.

— Тогда ты должен снова пригласить ее на свидание.

От простоты его причинно-следственных связей у меня щемит в груди, и он никак не может понять, почему я не могу остаться и всегда делать Бренну счастливой.

— Ты ведь знаешь, что мне скоро придется уехать из Шугарлоуф?

— Знаю. Это будет отстойно, и я бы хотел, чтобы ты остался.

Я опускаюсь так, что мы оказываемся лицом к лицу. Произнесение этой фразы вслух может стать ошибкой