Песня о любви - Эль Кеннеди

— Не люблю играть в игры.

Она усмехается.

— Игры — это весело.

Я вздыхаю и беру клюквенную водку. Я всё еще в шоке, что бармен налил мне без просьбы показать документы. У меня есть фальшивое удостоверение на всякий случай, и его редко не спрашивают, особенно в таком семейном городке, как Тахо.

— Нет, это не весело, — наконец отвечаю я. — Не хочу этих странных игр разума. Не хочу гнаться или чтобы за мной гнались. Мне нужен только тот, кто ясно дает понять о своих намерениях.

А не тот, кто целует меня, а потом ноет из — за этого.

И уж точно не тот, кто остается со мной почти три года, втайне считая меня самой скучной и нестрастной женщиной на свете.

Слова Айзека продолжают ранить меня. Жалить. Но в глубине души я знаю, что в них есть доля правды. Я любила его, но не испытывала к нему влечения. И он не испытывал влечения ко мне. Может, поначалу и испытывал, после всех этих любовных признаний, но как только он меня завоевал, его энтузиазм угас. Когда мы были в постели, Айзек никогда не смотрел на меня так, будто... будто он умрет, если я не буду принадлежать ему.

— Ладно, тогда давай найдем этого кого — то, — заявляет Аннализа. Она поворачивается в кабинке и оглядывает бар. — Не знаю, заметила ли ты, но... Мы как будто попали в порно про пожарных.

Я не заметила, но теперь вижу. У барной стойки толпятся молодые парни и несколько девушек в темно — синих пожарных рубашках и спортивных штанах. Я вижу множество накачанных предплечий и рельефных бицепсов, которые, вероятно, появились благодаря долгим тренировкам в академии. Все парни шумные и веселые, они кричат и смеются, слоняясь у барной стойки и бильярдных столов.

— Почему они все такие молодые? — спрашиваю я Аннализу.

— О, это класс новобранцев. Мой брат тоже там. — Она кивает в сторону конца бара, где симпатичный парень с ямочками на щеках болтает с двумя другими кадетами.

— Эдди хочет стать пожарным? — удивлённо спрашиваю я.

— Ага, и даже не начинай. Этот дурак учился в колледже. Отучился два года и — бац — бросает и поступает в пожарную академию. Мои родители чуть не схватили одновременный сердечный приступ, когда он им сказал. — Аннализа машет группе. — Эдвард! — зовёт она. — Иди поздоровайся с сестрой!

Эдди отделяется от компании и подходит к нашему столику. В последний раз, когда я его видела, у него были всклокоченные волосы, но теперь он коротко подстрижен, и это придает ему деловой вид. Он встречает нас широкой улыбкой и обнимает сестру за плечи.

— Помнишь Блейк? — спрашивает Аннализа.

Его карие глаза светлеют, встречаясь с моими.

— О, привет. Да. Кузина Бо.

— Ну, не кузина, но мы очень близки, да. — Я усмехаюсь, глядя на его футболку. — Как там пожарная академия?

Он морщится.

— Угх, у нас был худший день. Они заставили нас протащить шланг, наверное, миллион раз.

— Что значит «протащить шланг»? — с любопытством спрашиваю я.

Эдди стонет и трёт затылок.

— Ладно, представь: ты тащишь анаконду размером со ствол дерева. Она мокрая, извивается, а ты ползешь на коленях, нагруженная снаряжением на пятьдесят фунтов. И да, эта анаконда тебя ненавидит.

Мы с Аннализой взрываемся смехом.

— Звучит ужасно, — сообщаю я ему.

— Ты не представляешь. К концу дня у меня так тряслись руки, что я даже бутылку воды не мог открыть. Пришлось просить Дэйва.

Он окидывает взглядом бар и подает знак друзьям, которых бросил, приглашая их присоединиться к нам.

— Вы должны услышать о том, как Майки сегодня подшутил над нашим инструктором. Майки, иди сюда!

К нашему столику подходят трое парней, и один из них сразу привлекает мое внимание. Он не очень высокий, но у него отличное телосложение, кривая улыбка и кокетливые голубые глаза. Эдди представляет его как Дэйва.

Присаживаясь рядом со мной, он разглядывает меня, но без озабоченности.

Я тоже разглядываю его, в рамках приличия.

Аннализа не упускает возникшую между нами симпатию. Ее губы изгибаются в улыбке.

— Итак, — весело произносит она. — Выпьем?

Глава 23. Уайатт

Ты себя слышишь?

Я не могу заснуть. И, как ни странно, дело не в бессоннице. После дерьмового дня, который ознаменовался возвращением моего творческого кризиса и общим чувством неудовлетворённости, я был искренне рад лечь спать.

Но потом Блейк ушла с Аннализой. В бар.

И теперь я лежу в постели и считаю минуты до ее возвращения, потому что не могу успокоиться, пока не буду знать, что с ней все в порядке. Поймите меня правильно. Я доверяю Блейк. И Аннализе тоже. Но всем остальным я не доверяю. Особенно всем этим пьяным озабоченным чувакам, которые, наверное, сейчас пускают на нее слюни.

А если она встретит кого — то сегодня?

Я с трудом сдерживаю стон, застрявший в горле. Мысль о том, что она с кем — то другим, разрывает мне сердце. Я все еще чувствую ее вкус. Я до сих пор чувствую прикосновение ее губ к моим и жар ее языка. Этот поцелуй свел меня с ума. И он лишь раззадорил мой аппетит, заставил жаждать еще одного поцелуя, чего — то большего. Ненавижу себя за то, как сильно хочу снова открыть эту дверь.

Прикрыв глаза предплечьем, я издаю стон, и этот разочарованный звук эхом разносится по спальне. Я заставляю себя сесть. Хватит ныть. Это жалко. С таким же успехом можно направить все эти бурные эмоции в нужное русло.

Я хватаю песенник и открываю последнюю версию «Останови мир». Название песни мне не нравится, так что пока это просто заготовка. Я открываю последнее сообщение Коула на телефоне, то, в котором он прислал свои последние замечания. Сегодня я не смог написать ничего нового, но я хотя бы могу быть продуктивным и поработать над тем, что у меня получается.

Карандаш быстро скользит по бумаге, пока я пытаюсь вникнуть в записи Коула. Он прав. Второй куплет так звучит лучше. Короче. Динамичнее.

Ты улыбаешься мне,

И мне кажется, я мог бы любить тебя вечность

Уже за одну эту улыбку,

Уже за то, как ты говоришь «А?»,

Когда слушаешь вполуха.

Когда ты стала той, по кому я отсчитываю