Не отрекайся от любви - Мередит Дьюран

– Да, немного.

– Узнаешь?

– А где я его встречу? – усмехнулась Эмма. – Я мало знакома с преступным миром. Но… знаешь, я действительно думаю, что это странно. Он, возможно, индиец. Цвет его лица… – Она запнулась, когда Джулиан повел бровью. – В этом нет ничего особенного. Может быть, он моряк или работает в доках…

– Возможно, и ничего. Но это навело меня на мысль. Ты знаешь, что на твоих картинах написаны военные инструкции?

Удивляться было бы глупо. Ведь строки взяты из писем, которые она забрала у того солдата.

– Правда?

– Я не уверен, – сказал Джулиан. – Но они вызывают у меня дурное предчувствие.

Тревожная мысль пронзила Эмму. Да, она убила того солдата. Он был мертв, когда она покидала палатку. А что, если нет? Что, если он видел картины? И, узнав цитаты из писем, понял, где ее искать, и послал друга отомстить?

Но даже если он и выжил, как бы он увидел ее картины? Его речь свидетельствовала о низком положении, вряд ли у него есть доступ в высший круг, таких людей на балы не приглашают.

– Я думаю, ничего серьезного нет, – сказала она.

– Хотел бы я в это верить. У тебя есть еще картины? И откуда ты списала эти строчки?

– Я… у меня действительно есть кое-что, но я не думаю…

– Эй!

Оба так быстро повернулись, что Эмма оступилась. Джулиан схватил ее, помогая удержаться на ногах, отчего лорд Чад заметно помрачнел. За ним по ступеням поднимался лорд Палмерстон, рассеянно улыбаясь Джулиану.

– Эй, Оберн, руки прочь от моей кузины!

– Все в порядке, – быстро сказала Эмма. Джулиан отступил.

– Я лишь сообщил мисс Мартин о своем намерении нанести ей завтра визит, Чад. Можешь сообщить о моих планах своим лакеям.

Эмма не поняла подтекста фразы Джулиана, но лорд Чад вспыхнул.

– Ну… правду сказать, Оберн, я не знаю. Твое состояние в последнее время…

– Я приму его светлость, – перебила Эмма. Джулиан прав, надо все выяснить. Она не ждала, что он проводит ее к Дельфине. Без сомнения, Джулиан отправится искать свою белокурую приятельницу.

* * *

Стук когтей по половицам объявил о появлении Поппета. Прошмыгнув мимо Эммы, песик обнюхивал брошенную шаль. Следом в дверях появилась Дельфина.

– Герцог внизу, – сказала она. В одной руке она держала коробку, в другой – букет роз.

Не обращая внимания на хмурый вид кузины, Эмма посмотрела на часы:

– Еще и четырех нет. Я ждала его позже. Надеюсь, это не от него?

– Нет, от одного из поклонников твоего творчества. Локвуд передал. Если ты не согласишься нарисовать портрет, то все лондонские сады останутся без цветов. Куда все это положить?

– Пока на диван. И пригласи сюда герцога.

– У меня было большое искушение сказать, что тебя нет дома.

Эмма отложила кисть.

– Но ты весьма справедливо рассудила, что это не твое дело.

– Эмма, этот человек…

– Я знаю, каков он.

Во всяком случае, знала когда-то. Эмма все больше задумывалась над тем, что время могло изменить Джулиана не меньше, чем ее. Убрав кисть, она развязала фартук.

– Разве ты можешь принять его в таком виде?! – наморщила носик Дельфина. – Ты выглядишь неряхой! Прическа того и гляди развалится, на носу краска…

Эмма рассмеялась: Дельфина тронула собственные локоны, словно опасалась, что неряшливость заразна и передалась ей.

– Тем не менее, он уже поднимается.

– Сюда?! В твою студию!

– Да. Он знает, что мисс Ашдаун – это я. Он хочет посмотреть мои ранние работы.

– Которые ты не показала мне? Эмма! – задохнулась кузина.

– Тебе я тоже покажу, если хочешь. Но позже. Мне нужно поговорить с ним наедине.

– Нет, – выпрямилась Дельфина. – Это неприлично. Запираться с ним здесь…

– Дельфина, не глупи. Я старая дева и так надежно расположилась на полке ненужных товаров, что горничным впору уже с меня пыль сметать.

– Но как хозяйка дома и твоя…

– Я предлагала переселиться в дом моих родителей, если мое присутствие тебя стесняет, – спокойно сказала Эмма.

Дельфина поджала губы.

– Гм. Ты слишком деловая, Эмма.

– Думаю, это передалось, мне от матери.

Кузина демонстративно захлопнула за собой дверь. Эмма отбросила фартук. Все утро она боролась с нервной дрожью. Джулиан будет здесь… но у него деловой интерес, ничего личного. Только язык урду. Однако холст на мольберте выдавал ее рассеянность и нервное возбуждение. Резкие мазки жженой умбры и ультрамарина, казалось, были сделаны ребенком, причем не кистью, а детским совочком.

Эмма все еще рассматривала свою жалкую мазню, когда Джулиан появился в дверях.

– Входи, – сказала она, не поднимая глаз от холста. – Картины сложены у шкафа.

Джулиан подошел к ней:

– А это что?

– Новая картина. Если получится. – Эмма не могла заставить себя посмотреть на Джулиана. Он здесь, рассматривает ее работу… Было в этом что-то приятное, и это ее тревожило. – Пока наложен только первый слой.

– Интересно. Совсем не похоже на живопись.

– Да. Но даже если это было бы сделано лучше, все равно не походило бы на конечный результат. Это основа для света и тени. Без этого картине будет недоставать яркости и глубины. У нее не будет… многомерности.

– Тогда это важно.

– Да. И трудно. Возможно, это самая трудная часть работы.

Джулиан стоял очень близко, Эмма слышала его дыхание. Чтобы отвлечься, она стала обдумывать, не стоит ли ей поэкспериментировать и наложить краски густым слоем, как делают парижские художники. Критики называли это грубым стилем, но Эмма подозревала, что он лучше передаст то настроение, которое она хотела выразить.

– Ты сделаешь такое для меня? Или оставишь меня скучно-плоским?

– О чем ты?

– Я имею в виду, когда будешь писать мой портрет.

Эмма зашла за мольберт и поправила рейку.

– Ты серьезно?

– А ты разве нет?

Эмма подняла голову. Джулиан смотрел на нее, на его губах играла легкая улыбка. На эти губы придется потратить много времени! Так она решила когда-то, размышляя, как нарисует его лицо. Тогда она думала о рисунке углем, но и для портрета маслом это тоже верно. Она помнила, как трудилась над ними в другой картине. Как передать их мягкость? А также то, что они могут стать и очень твердыми? И как изобразить их способность учить и направлять чужие губы?