Дело смерти - Карина Халле

Они движутся, когда на них не смотрят.

Медленно приближаются ко мне.

«Это не реально», — едва пробивается сквозь муть в сознании слабая мысль. — «Это не правда. Галлюцинация».

Но если я и чувствую страх, он исчезает, когда Кинкейд доводит меня до кульминации. Я мощно кончаю, а мицелий сжимается, словно те самые веревки, что Кинкейд использовал прошлой ночью, приковывая меня к месту.

«Я пленница леса, его собственность», — думаю я, пока мое тело продолжает биться в конвульсиях, прижимаясь к его рту. Нити мицелия впиваются в мою кожу все сильнее, сильнее, а внутри меня словно разрывают на атомы. Я едина с землей, наши души сливаются. Зрение затуманивают вспышки света, путешествующие сквозь пространство и время, и…

— Сидни?!

Я открываю глаза.

Поднимаю голову.

Вижу, как Кинкейд смотрит на меня, и на его лице беспокойство.

Моргаю и смотрю на свои запястья и лодыжки.

Никакого мицелия.

Оглядываю лес.

Деревья стоят на своих местах, и нет ни единого гриба.

Словно их никогда и не существовало.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и в его голосе слышится легкая паника. Нигде нет и намека на оранжевую пыль.

Я криво улыбаюсь, чувствуя себя крайне странно.

— Я просто…

Но не знаю, как закончить фразу.

Я в порядке?

— Казалось, ты была в другом мире, — говорит он, медленно выпрямляясь и садясь на колени. — Я звал тебя, но ты не реагировала. Я, блядь, до смерти перепугался.

— Видимо, оргазм был настолько ошеломительным, — выдыхаю я, приподнимаясь на локтях. Я не собираюсь рассказывать ему, что мне привиделось, будто лес приковывает меня к земле, пока он делал со мной что хотел. Есть странности вроде видений Амани и снега в июне — а есть жутко странное. Как бы снисходительно Кинкейд ни относился к моим психическим проблемам, думаю, это переплюнуло бы предел его сострадания.

Он помогает мне подняться, по пути целует и, взяв за руку, ведет к ручью, чтобы помыться.

Он снимает штаны, его член наполовину возбужден, и я опускаюсь на колени, чтобы довести его до оргазма. Это справедливо, и я быстро справляюсь с задачей, проглатывая его сперму.

Потом мы заходим в воду. Она ледяная, и я забираюсь лишь по бедра, приседая, чтобы помыться. По крайней мере, это отрезвляет, возвращает меня к реальности. Такое чувство, будто меня выдернули из сна.

Мы выходим из ручья, и небо как раз очищается, солнце согревает нашу кожу. Здесь высота чуть выше уровня моря, а это значит, что солнечные лучи ярче и мы быстро высыхаем.

Я хватаю свою одежду и отхожу по нужде.

— Далеко не уходи, — предупреждает он, натягивая боксеры.

— И не подумаю, — отвечаю я, отступая за деревья.

Только не сейчас, когда лес, кажется, оживает, стоит отвернуться.

Я заканчиваю свои дела и натягиваю трусы и леггинсы. Уже надеваю футболку, как вдруг слышу шорох в кустах.

Стремительно заканчиваю одеваться и вовремя замечаю синюю бейсболку и темные волосы, появившиеся над желтыми цветами орегонского винограда на склоне подо мной.

Внезапно незнакомец поднимает голову и замирает, заметив меня.

Он из местных, одет в черную футболку с короткими рукавами и джинсы, через плечо перекинут рюкзак.

— Это ты, — произносит он суровым голосом, полным презрения. — Давно не виделись. Снова решила меня подставить? Мало тебе того, что ты с нас поимела?

Я лишь молча смотрю на него. Я никогда раньше не видела этого человека.

— Простите? — говорю я неуверенно.

Он приподнимает козырек бейсболки и хмуро смотрит на меня. Затем в его глазах появляется страх.

— Нет, — качает он головой. — Нет. Простите, простите. Ошибся. Вы — не она.

И он поворачивается, чтобы уйти.

— Эй! — кричу я ему, но он не останавливается и быстро скрывается в кустах, словно бежит от меня.

Что за хрень?

— Сидни? — появляется рядом Кинкейд. — С кем ты разговаривала?

Я показываю в сторону кустов, но там и следа не осталось от человека.

— Там был мужчина, — говорю я ему, и он хмурится. — Нет! — быстро восклицаю я, чувствуя, как нарастает паника. — Нет, это не галлюцинация. Можешь поймать его, он просто спустился вниз. Там был мужчина. Из местных. Он принял меня за кого-то другого.

— За кого он тебя принял? — спрашивает он, вглядываясь в заросли и лес под нами.

— Не знаю. Он сказал, что давно меня не видел, и спросил, собираюсь ли я снова его подставить.

На его лице появляется понимание, и он кивает.

— Понятно. Он принял тебя за Эверли. — Он бросает на меня взгляд. — У Эверли были проблемы с местными. Они ее боятся. Боятся всех из «Мадроны».

— Проблемы в смысле она их обманывает?

— Ага.

— Боже правый, что еще? В «Мадроне» вообще есть что-то нормальное?

— Мы делаем благое дело, — вздыхает Кинкейд. — Но за это приходится платить. «Мадрона» арендует землю, но так как грибы находят на их земле, «Мадрона» просто присвоила всю прибыль себе. Я и еще несколько человек договорились, чтобы местные получали процент от продаж фармацевтической компании, но без моего ведома составили новый контракт, который по сути вычеркнул их из сделки. Джонстоны наняли каких-то юристов, которые составили договор так, утопив все в формулировках и сделав его железобетонным. Когда адвокаты попытались оспорить его, местных уже ни во что не ставили.

Я кривлю губу от отвращения.

— Ужас какой-то. Это их земля, все здесь принадлежит им. Им же должны хоть что-то.

— Я знаю, — грустно говорит он, но сам ухмыляется.

— Ты чего ухмыляешься?

— Потому что, — он вздыхает с облегчением. — Я хотел знать, на чьей ты стороне в этой всей истории. Приятно осознавать, что ты чувствуешь то же, что и я.

— Ну, конечно, я на их стороне. У меня есть мораль.

— Так и держись за свою мораль, — говорит он, и его глаза вспыхивают напряженностью. — Я видел, что амбиции делают с человеком. Я видел, что они сделали с Эверли. Все отбрасывается в сторону в погоне за признанием или богатством.

— Ты говоришь так, будто ненавидишь это место, — отвечаю я ему. — Почему бы тебе не уплыть отсюда?

— Когда-нибудь, — говорит он, глядя вдаль. — Когда-нибудь я так и сделаю. Но сейчас я не могу уйти. Пока ты здесь.

— О нет, — говорю я, хотя на душе становится тепло. — Не говори, что остаешься из-за меня.

— Я остаюсь из-за тебя, милая, — говорит он, хватая мою руку и прижимая ее к своим губам. — Я сгораю от любви к тебе. Ты — моя лихорадка, Сид. И лекарств нет.