Не развод, а война - Дана Вишневская

— А есть ли этот мужчина?

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом начало зимы, серый декабрьский день, моросит дождь. Люди торопятся по тротуарам, закутавшись в пальто и куртки. Обычная жизнь, где у каждого свои проблемы и заботы. А я здесь играю в опасные игры с человеком, который когда-то был мне дороже жизни.

— Нет, — признаюсь я тихо. — Никого нет.

— Тогда зачем...

— Потому что мне хотелось увидеть его настоящего! — взрываюсь я, поворачиваясь к адвокату. — Понимаете? Я устала от его ледяного безразличия! Устала притворяться, что мне всё равно!

— Злата Владиславовна...

— Вы видели, как он взбесился? — продолжаю я лихорадочно. — Как глаза загорелись? Значит, я ещё что-то для него значу. Значит, не зря прожила с ним двенадцать лет.

Тихон Аркадьевич вздыхает:

— Ревность — не всегда признак любви. Иногда это просто эгоизм.

Его слова падают на меня, как холодный душ. А что, если он прав? Что, если Руслан взбесился не потому, что всё ещё любит меня, а просто потому, что его эго не выносит мысли о том, что его брошенная жена нашла замену?

Из переговорной доносится приглушённый крик. Руслан, видимо, всё ещё не успокоился.

— Что теперь будет? — спрашиваю я устало.

— Теперь он будет искать этого мужчину, — отвечает Тихон Аркадьевич. — И когда не найдёт, либо поймёт, что вы блефуете, либо станет ещё более подозрительным. В любом случае, наши позиции осложнились.

Дверь переговорной распахивается, и оттуда выходит Скобеев. Лицо у него кислое, как у человека, которому пришлось успокаивать разъярённого клиента.

— Ваш муж требует немедленных объяснений, — говорит он мне. — И угрожает подать встречный иск.

— На каком основании? — интересуется Тихон Аркадьевич.

— Нарушение супружеской верности в период брака, — отвечает Скобеев. — Если подтвердится...

— А если не подтвердится? — встреваю я.

— Тогда это будет расценено как провокация, — пожимает плечами адвокат Руслана. — Что тоже не добавит вам очков в суде.

Я смеюсь — коротко и горько:

— Замечательно. То есть, что бы я ни сделала, виновата буду я?

— К сожалению, семейное право часто работает именно так, — вздыхает Тихон Аркадьевич.

Из переговорной доносится звук разбившегося стекла. Потом ругань — такая, что даже меня коробит, а я за годы брака с Русланом слышала всякое.

— Может, стоит вернуться и попытаться урегулировать ситуацию? — предлагает Скобеев.

— Не думаю, — качаю я головой. — В таком состоянии он способен только на угрозы и крик.

Как будто в подтверждение моих слов, дверь переговорной снова распахивается, и оттуда вылетает Руслан. Рубашка расстёгнута, галстук сбился набок, волосы растрёпаны. Выглядит он так, будто участвовал в драке.

— Ты! — указывает он на меня пальцем. — Мы ещё не закончили!

— Я так не думаю, — отвечаю я, инстинктивно делая шаг назад.

— Как его зовут?! — кричит он, приближаясь ко мне. — Сколько времени это длится?! Ты спала с ним в нашей постели?!

— Руслан Дмитриевич, прошу вас... — пытается вмешаться Скобеев, но муж его не слышит.

— Отвечай! — рычит он, хватая меня за плечи.

— Отпусти меня, — говорю я тихо, но твёрдо.

— Не отпущу! Пока не скажешь правду!

— Руслан, — произношу я его имя так, как произносила раньше — с нежностью, которую не могу скрыть даже сейчас. — Пожалуйста, отпусти.

Он вздрагивает, услышав знакомые интонации. Руки разжимаются, отпуская мои плечи. В глазах мелькает что-то похожее на боль.

— Почему? — спрашивает он хрипло. — Почему ты делаешь это со мной?

И вот тут-то я понимаю, что зашла слишком далеко. Потому что в его голосе слышится не только ярость, но и настоящая боль. Такая, от которой хочется обнять его и сказать, что всё это неправда, что никого нет и никогда не было.

Но я не могу. Потому что войну начал он. Потому что он первый причинил мне боль, от которой хотелось умереть. Потому что справедливость требует, чтобы он тоже прочувствовал, каково это — думать о том, что твой человек в объятиях другого.

— Потому что ты научил меня не прощать, — отвечаю я и поворачиваюсь к выходу.

На этот раз он не пытается меня остановить.

Дома я бросаю сумку на пол прихожей и иду прямиком на кухню. Нужно что-то делать руками, иначе сойду с ума от собственных мыслей. Достаю из холодильника курицу, морковь, лук — буду варить суп. Савелий вернётся из школы голодный, а у меня хотя бы будет повод не думать о том, что творится с Русланом.

Господи, каким он был в той переговорной! Дикий, растрёпанный, совершенно потерявший контроль. Я не видела его таким... никогда. Даже в наших самых жестоких ссорах он сохранял холодную вежливость, которая бесила меня больше любых криков.

А сегодня он кричал. Кричал так, что, наверное, весь этаж слышал. И главное — он кричал от боли. Я это поняла в тот момент, когда он спросил: "Почему ты делаешь это со мной?"

Режу лук и чувствую, как слёзы текут по щекам. От лука, конечно. Точно от лука.

Телефон звонит — рабочий номер Руслана. Я долго смотрю на экран, потом сбрасываю вызов. Через минуту звонит снова. И снова. На пятый раз я отключаю звук.

Эсэмески сыплются одна за другой:

"Кто он?"

"Отвечай немедленно!"

"Если не поднимешь трубку, приеду сейчас же!"

"Злата, я не шучу!"

Ставлю телефон на беззвучный режим и продолжаю готовить. Руки дрожат так, что еле держу нож. Что я наделала? Ради чего? Чтобы доказать самой себе, что он ещё способен ревновать?

Ну, доказала. И что дальше?

Входная дверь хлопает — это Савелий вернулся из школы.

— Мам, я дома! — кричит он из прихожей. — Что за запах? Ты чего-то жжёшь?

Чёрт, лук на сковороде! Быстро убавляю огонь, помешиваю зажаренную массу. Не сгорело, слава богу.

— Суп варю, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально.

Сын заходит на кухню, бросает рюкзак на стул и внимательно на меня смотрит.

— Ты плакала? —