Не развод, а война - Дана Вишневская

— Лук резала, — отвечаю я, не поворачиваясь к нему.

— Ага. И поэтому телефон трещит от сообщений?

Оборачиваюсь. Савелий стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня таким взрослым взглядом, что становится не по себе. Когда он успел так повзрослеть?

— Это ничего серьёзного, — говорю я.

— Это папа пишет? — не отстаёт он.

— Да.

— Вы опять поругались?

Я вздыхаю и сажусь напротив сына за стол:

— Савелий, взрослые иногда ссорятся. Это нормально.

— Нормально, когда ссорятся и мирятся, — отвечает он серьёзно. — А у вас война уже четыре месяца. Это не нормально.

Из глубины души поднимается рыдание, но я сдерживаюсь. Не буду травмировать ребёнка ещё больше.

— Всё будет хорошо, — говорю я, гладя его по голове.

— Не будет, — качает он головой. — И мы оба это знаем.

Вечером, когда Савелий делает уроки, а я пытаюсь сосредоточиться на работе, звонит домофон. Долго, настойчиво. Я знаю, кто это, ещё до того, как подхожу к трубке.

— Открывай, — слышу я хриплый голос Руслана.

— Иди домой, — отвечаю я. — В свою квартиру.

— Злата, открой дверь, или я сейчас снесу её к чертям собачьим!

Он не шутит. Я слышу это в его голосе. И соседи услышат скоро весь наш разговор.

— Савелий дома, — предупреждаю я.

— Мне плевать! Открывай!

Открываю — и отшатываюсь. Руслан выглядит ужасно. Глаза покрасневшие, небритый, рубашка мятая. Пахнет от него алкоголем.

— Ты пил? — спрашиваю я.

— Не твоё дело, — огрызается он, проталкиваясь в прихожую. — Где он?

— Кто?

— Не прикидывайся дурой! Твой любовник! Где он?!

— Руслан, прекрати. Савелий услышит.

— Пусть знает, какая у него мать! — рычит он.

Из комнаты доносится звук закрывающейся двери — сын, видимо, спрятался, услышав крики. Бедный ребёнок.

— Ты обещал не травмировать его, — говорю я тихо, но злобно.

— Это ты его травмируешь! Изменяешь мужу!

— Я не...

— Не ври! — кричит он, хватая меня за руки. — Кто он?! Как давно?! Ты водила его сюда?! В наш дом?! В нашу спальню?!

— Руслан, ты сошёл с ума, — говорю я, пытаясь освободиться.

— Конечно, сошёл! — смеётся он истерично. — Думать о том, что другой мужчина касается моей жены! Целует её! Раздевает её!

— Хватит! — кричу я.

— Не хватит! — орёт он в ответ. — Никогда не хватит! Пока не узнаю всю правду!

Он прижимает меня к стене, и я вижу в его глазах такое безумие, что становится страшно. Это не мой муж. Это чужой, дикий человек, который может сделать что угодно.

— Отпусти меня, — шепчу я.

— Скажи мне его имя, — дышит он мне в лицо. — И я отпущу.

— Руслан...

— Его имя!

— Не скажу! — кричу я, вырываясь из его рук. — Не твоё дело!

Он отшатывается, как от пощёчины. Глаза расширяются.

— Не моё дело? — повторяет он медленно. — Не моё дело, что моя жена отдаётся другому?

— Я не твоя жена! — взрываюсь я. — Ты сам это сказал! Ты хотел развод! Получай!

— Мы ещё не разведены! — рычит он. — Ещё летом ты лежала в нашей постели! Ты была моей!

— А ты был с Виолеттой! — кричу я. — С этой недоделанной овцой!

— Это другое дело!

— Чем же это другое дело?! — Я подхожу к нему вплотную, тычу пальцем в грудь. — Тем, что ты мужчина? Тем, что тебе можно, а мне нельзя?

— Тем, что я не врал тебе в глаза! — орёт он. — Я сказал честно, что хочу другую женщину!

— Ах, какой благородный! — смеюсь я истерично. — Предупредил перед тем, как воткнуть нож в спину! Ты, наверное, теперь ждёшь медаль за честность? Да, конечно, это же так по-рыцарски — дать жертве время осознать, что её вот-вот кинут. Неудивительно, что твоё слово теперь ничего не стоит — ты же так любишь играть в порядочного, пока не срубишь последнее дерево под корень.

— А ты делаешь это исподтишка! Как крыса!

— Заткнись! — кричу я так громко, что голос срывается. — Не смей называть меня крысой!

— А как назвать женщину, которая изменяет мужу втайне?! — Он хватается за голову. — Сколько раз он был здесь?! В нашем доме?! В нашей спальне?!

— Сколько хочу, столько и было! — рычу я, не отступая. — И будет ещё!

Лицо у него становится белым. Потом багровым. Кулаки сжимаются так, что трещат суставы.

— Ты... сука, — шипит он.

— А ты — мудак! — отвечаю я не менее ядовито. — Который решил, что может делать что хочет, а жена должна сидеть дома и плакать в подушку!

— Я не изменял тебе в нашем доме!

— Нет, ты просто снял себе квартирку для потаскух! — кричу я. — Очень удобно! Очень по-джентльменски!

Он делает шаг ко мне, и я вижу в его глазах такую ярость, что инстинктивно отступаю.

— Как его зовут? — спрашивает он тихо, но каждое слово звучит как удар.

— Не скажу.

— Как его зовут, Злата?

— Иди к чертям.

— Как его зовут?!

— А ты что, ревнуешь?! — взрываюсь я. — Больно?! Хорошо! Пусть болит! Пусть жжёт тебя изнутри! Теперь ты знаешь, каково мне было!

— Я узнаю, — говорит он, отступая к выходу. — Слышишь? Я узнаю, кто он такой. И тогда...

— Что тогда? — вызывающе спрашиваю я. — Убьёшь его? А меня? Или просто пожалуешься всем, какая у тебя плохая жена?

— Я его уничтожу, — произносит он с такой холодной яростью, что мурашки бегут по коже. — И тебя тоже.

— Попробуй! — кричу я ему вслед. — Попробуй только!

Он разворачивается у двери:

— А Савелий? Ты хоть на секунду подумала о нём? Что скажешь сыну, когда он узнает, что его мать шлюха?

Эти слова ударяют больнее любой пощёчины. Я хватаю первое, что попадается под руку — вазу с подоконника — и швыряю в него.

— Убирайся! — ору