Пообещай мне это - Ханна Берд

Мозаика медленно складывается. Грусть в её глазах на рынке в тот день. Сдержанный тон, которым она подсказывала той гостье, как справляться с токсикозом. Её страх, что она всех подведёт.

Боль прокатывается по мне, выворачивая желудок так, что я почти уверен — меня стошнит. Все эмоции, которые я пережил в тот день, когда Кэтрин ушла, каждая слеза, которую я стирал с лица нашей дочери, пока она оплакивала отсутствие, которого не понимала, всплывают на поверхность впервые за годы. Я так старательно гнал прочь злость, печаль, бессилие перед этим — и за считанные секунды вся эта работа разрушена.

Потому что вот Лео, обнажённая подо мной, и между нами словно кирпичная стена — доказательство той единственной вещи, которую я не могу простить.

— Как ты могла оставить своего ребёнка? — выдавливаю я. Хотел бы звучать твёрже, но мой голос будто прошёл через тёрку. Её губы раскрываются, в глазах вспыхивает защита, и я обрываю её. — Только не отрицай, Леона. Пожалуйста, не лги мне. Не снова.

Слова попали в цель. Отлично.

Она рывком пытается выбраться из-под меня. Я не удерживаю. У меня просто нет сил. Она срывается с кровати, хватается за разбросанную одежду, натягивает её на себя, стоя ко мне спиной. Словно я когда-либо смогу забыть то, что видел на другой стороне её тела.

Мои ладони горят от прикосновений к ней. Горло обуглено изнутри. Ярость бурлит в крови, и мне стоит чудовищных усилий удержать её. Хотя бы отдалённо быть похожим на того мужчину, которым дед верил, что я стану.

Она бросила ребёнка. Самый чудовищный, эгоистичный, нарциссический поступок…

Слово сжимает сердце железным кулаком. Эгоистка. Именно так она сама называла себя — а я не верил. Не хотел верить. И теперь я раздавлен под грузом открывшейся правды, захлёбываюсь в своих же мыслях так быстро, что, возможно, пропустил бы её уход из комнаты, если бы не хлопок двери.

Звук выбивает меня из транса. Я бросаюсь за ней, даже не пытаясь найти рубашку. Она уже на середине коридора, когда я хватаю её за бицепс и разворачиваю к себе. Её лицо осунулось — полная противоположность тому, как она выглядела минуту назад, раскинувшись подо мной.

Меня сейчас вырвет. Я почти уверен.

Её подбородок дерзко взброшен, хоть и дрожит.

— Отвези меня домой, Каллум.

— Лео, почему? Почему ты это сделала? — колени подгибаются, грозя уронить меня, но я упираюсь рукой в стену. Рамки с фото моей дочери дрожат. Лео вздрагивает. Я отступаю, отпуская её, цепляясь за остатки самообладания, хотя земля под ногами рушится. — Ты знала. Я говорил, что сделала Кэтрин — со мной и с Ниам. Ты видела, какая боль осталась. Как ты могла сидеть с нами каждый день, зная, что у тебя есть ребёнок, переживший то же?

В памяти всплывает, как мама попросила её подержать Ниам в ту ночь, когда бушевала буря. Как она отдёрнула руки — как и сейчас. Там была вина, даже тогда, а я проклинаю себя за то, что не захотел её увидеть.

— Я не бросала своего ребёнка, — выплёвывает она, скрещивая руки на груди. Амулет болтается между ключиц, блеснув в тусклом коридорном свете. — Не кричи на меня за то, о чём ты ничего не знаешь.

— Я не кричу! — но звук моих слов отражается гулом. Я втягиваю резкий вдох, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Я не знаю, что сказать, чтобы она поняла, поэтому выбираю простую правду. — Сейчас моя голова в худшем из возможных мест, Лео, и я не знаю, как дышать. Я только-только опустил стены, и теперь снова всё рушится.

Она судорожно втягивает воздух, и я вижу слёзы на её щеках. Два коротких шага назад — и между нами появляется расстояние, которое душит. Я в смятении — я одновременно хочу обнять её и затащить обратно в Дублин, посадить на самолёт. Я хочу ошибаться. И до смерти боюсь, что прав.

— Скажи хоть что-нибудь, чёрт возьми.

В её глазах вспыхивает огонь — и это почти облегчение по сравнению с той мёртвой тишиной, что была до него. Плечи расправляются, руки опускаются. Она делает шаг вперёд и тычет пальцем мне в грудь — я вижу, как сильно ей хочется, чтобы этот палец мог пронзить меня.

— Она умерла, Каллум. У меня был ребёнок, и он умер. А теперь отвези. Меня. Домой.

Сказав это, она разворачивается и уходит по коридору. Входная дверь распахивается и со стуком захлопывается, и издалека, я слышу, как хлопает дверца моей машины. Стены в этом коттедже такие тонкие, что я клянусь — её горе и ярость до сих пор обрушиваются на меня даже с улицы.

Хорошо. Я это заслужил. Заслужил плеть куда жестче её злости — я бы сам вложил ей кнут в руку и встал на колени, чтобы принять наказание.

Мёртв. У неё был ребёнок, и эта девочка умерла.

Стыд давит мне на плечи, и я всё же осмеливаюсь поднять взгляд на одну из фотографий Ниам, висящих на стене. Она сидит в детском стульчике, празднует первый день рождения — крошечная, хрупкая. Я помню тот страх, что сжимал моё сердце каждую ночь, пока она спала, — что она может не сделать следующий вдох. Я лежал рядом с её кроваткой и смотрел на неё, чтобы унять свои худшие страхи.

Лео пережила эти страхи. Самый страшный кошмар родителя. И я только что швырнул это ей в лицо.

Я никогда не испытывал ничего подобного. Хочется содрать кожу с костей, с мышц, с сухожилий. Я задыхаюсь от собственного раскаяния. Земля могла бы разверзнуться и поглотить меня целиком — и даже это не стало бы достаточным наказанием.

Спотыкаясь иду по коридору, сворачиваю к выходу и хватаю куртку с вешалки в прихожей. Застёгиваюсь на голый торс, и меня снова едва не выворачивает, когда я вижу силуэт Лео в машине.

Как я вообще могу исправить то, что только что сломал?

Ответ прост: я этого не заслуживаю.

Когда я открываю дверь водителя, чтобы сесть за руль, она отклоняется от меня, и это словно вываливает на мою голову очередную порцию раскалённого угля.

— Лео, я…

— Домой.

Она даже не смотрит на меня.

Мы едем в тишине. Но не в той, что утешает. В той, что душит. Воздух густеет,