Скажи, что будешь помнить - Кэти Макгэрри

Руки в задних карманах светло-бежевой юбки, на лице маска вежливой доброжелательности, Элль идет от машины к дому. «Вольво» она по моей просьбе припарковала рядом с гаражом. Домик наш… что спереди, что сзади, смотреть особенно не на что. При мысли, что Элль увидит его изнутри, мне вдруг становится немного не по себе. Нет у нас ни холла, ни столовой с хрустальными люстрами. Лимонад у нас не событие, а просто напиток.

Элль проводит пальцем по капоту нашей машины.

– Если здесь опасно оставлять автомобиль без присмотра, то почему вы не ставите его в гараж?

Как ей объяснить?

Потому что гараж важнее автомобиля. Я не заходил в гараж с самой первой пресс-конференции. Несколько раз, когда появлялся Маркус, играл на его акустической гитаре, но только в доме.

А вот брат в гараже бывает. И сестренка бывает, и мой лучший друг. Иногда, уже лежа в постели, я слушаю, как они играют, поют, смеются, и все эти звуки, как стеклом по коже. Но и лекарство для души.

Я как будто разделился пополам, и каждая половинка тянет в свою сторону. Обе заявляют, будто знают, что лучше для моего будущего. Да только я ни туда, ни сюда. Я остаюсь посередине. На месте.

Большого желания вести Элль в дом у меня нет, да и Экслу надо дать время поостыть. Иду к гаражу, открываю замок, щелкаю выключателем и отступаю в сторону. Элль следует за мной, отстав на несколько шагов.

Вверху гудит и потрескивает флуоресцентная лампа. Подошвы сандалий негромко постукивают по полу гаража.

– Вау. Здесь же куча инструментов.

Хватает. Элль ставит сумочку на пол у двери и сует руки в карманы. Идет мимо стоек с электрогитарами Эксла, Доминика и Маркуса, мимо басовой Келлен. И останавливается у пианино.

– Однажды – мне было лет пять или шесть – родители взяли меня в дом то ли какого-то конгрессмена, то ли сенатора. Если думаешь, что у нас большой дом, то там – полный улет. Едва переступив порог, я подумала, что оказалась в замке Золушки. Хотя если учесть, что я смотрела на все глазами ребенка, то оценить его подлинные размеры трудно.

В общем, мы расположились в гостиной, а там кругом антиквариат, включая и мебель. Папа с мамой разговаривали с другой парой, и разговору не было конца, а мне за все время разрешили только съесть одну печенюшку и выпить стаканчик сока, так что я умирала от скуки.

Элль смотрит на пианино, как на какую-то священную реликвию, которая одновременно и притягивает и отталкивает.

– Я спросила у мамы, можно ли сесть к окну, и, пока шла, увидела это чудесное фортепиано. Каштанового цвета, сияющее лаком, с поднятой крышкой и изумительными белыми и черными клавишами. Мне так захотелось коснуться клавиши и услышать, как оно звучит.

Я понимаю это чувство. Мало того, сам испытываю его всю жизнь. Оно подобно зуду под кожей, унять который можно, только тронув струну, ощутив музыкальную вибрацию в самом своем естестве.

Вертикальное акустическое пианино в нашем гараже не идет в сравнение с тем великолепным инструментом, который описывает Элль. Мы с Домиником купили его за двадцать баксов у какого-то парня с белым грузовиком, готового сбросить товар любому, у кого найдется «зелень». Нам с Домиником было по четырнадцать, и мы целый час катили пианино до гаража, но оно стоило и каждой пролитой капли пота, и почти полученного солнечного удара.

Постучав по клавишам, послушав, оценив, Доминик взял да и заиграл, причем с такой легкостью, будто владел инструментом всю жизнь. Вот что значит талант.

Элль лукаво улыбается:

– Ситуация была такая, словно на одном плече сидел ангел, а на другом – бес. Неудержимое желание дотронуться до клавиши уравновешивалось маминым предупреждением: меня должно быть видно, но не слышно.