Анатомия бабника - Синди Мэдсен

Она бы чертовски разозлилась, если бы узнала о пари, в этом нет никаких сомнений.

Уитни одарила меня улыбкой, и мое сердце перевернулось в груди.

Все изменилось. Если бы я переспал с ней сейчас, очевидно, это было бы нечто большее, чем секс.

Она превратилась из забавного развлечения в мое спасение, и я хотел стать и ее спасением тоже.

Я хотел заставить ее улыбаться и смеяться, и узнать о ней все, что только возможно. Я хотел часами целовать ее и не спеша исследовать каждый дюйм ее кожи.

Я хотел ее. Всю ее.

Мои легкие сжались, не расширяясь при каждом вдохе, как предполагалось. Мысль о том, как сильно она мне дорога, напугала меня не меньше, чем признание. И я знал, что если признаюсь во всем, то потеряю ее. Я знаю, что это эгоистично, но не хочу рисковать. Рано или поздно я бы все испортил, но сейчас я собирался держаться так долго, как смогу.

— Хорошо, — сказала Уитни, наклоняясь, чтобы поднять свой блокнот. Я заметил, как мелькнуло ее декольте, и мои мысли полностью отвлеклись. — Лайла очень помогла мне с хоккейными терминами, но есть несколько вещей, с которыми я все еще борюсь. — Она захлопала глазами, глядя на меня. — Помоги мне, Оби Ван Кен-хоккейный-парень. Ты моя единственная надежда.

Глава 35

Уитни

Несмотря на то, что Лайла сделала все возможное, чтобы объяснить мне хоккей, и я очень признательна ей за эту помощь, было что-то в том, как Хадсон описывал его, что заставило меня по-настоящему усвоить все термины и правила. Это была страсть — то, как он вставал и демонстрировал определенные движения. Он закатил глаза, когда я посоветовала ему быть осторожнее с лодыжкой — я почувствовала себя виноватой, что забыла об этом раньше, когда мы дурачились.

Он плюхнулся на диван рядом со мной, отчего подушки прогнулись, и я ничего не могла поделать, из-за чего в значительной степени оказалась прижатой к его боку.

— Давай посмотрим… — он поднял руку и провел пальцами по своей челюсти, и мне захотелось заменить ее, снова почувствовать прикосновение его щетины к своей ладони. — Что еще тебе нужно знать, чтобы написать статью о хоккее?

— Из всех игр, в которые ты когда-либо играл, какая твоя любимая?

— Вряд ли ребята ожидают, что ты это узнаешь, — сказал он с улыбкой, но на его лбу появилась задумчивая морщинка. — Просто невозможно превзойти чемпионскую игру прошлого года — победа в турнире «Frozen Four» стала одним из лучших моментов в моей жизни. Хоккей открыл для меня так много возможностей, что я всегда получал от него удовольствие, но именно тогда я по-настоящему почувствовал себя частью чего-то большего. Я никогда раньше не испытывал такого… чувства единения. Оно было и с ребятами, но когда вся школа пришла поддержать нас, это вывело все на новый уровень. Это было потрясающе.

Каждый раз, когда я забывала о статье, над которой должна была работать, что-то напоминало мне об этом. И то, как он говорил о поддержке, тоже… Не было похоже, что он пользуется ею. Скорее, он был искренне благодарен.

— А еще это был один из немногих случаев, когда мы с Дейном разыграли старую партию, за которую нам не грозили неприятности, — сказал Хадсон.

У меня похолодело внутри, когда я вспомнила о записке на холодильнике. Я могу сказать, что они близки, и я сохранила одну из их записей в качестве доказательства.

— Я так понимаю, Дэйн сделал бы для тебя все, что угодно, как и ты для него.

Задумчивость на его лице сменилась выражением, которое намекало на восхищение.

— У парня настоящий комплекс старшего брата — у него четверо младших братьев и сестер, так что, казалось бы, у него должно быть достаточно поводов для беспокойства. Но в тот день, когда я встретил его, несмотря на то, что мы были ровесниками, он стал и моим старшим братом тоже. Иногда он заноза в заднице, но я не знаю, что бы я без него делал. Он действительно моя единственная семья.

Я открыла рот, и Хадсон вздохнул еще до того, как я успела задать вопрос.

— Я должен был сообразить, что лучше не говорить этого вслух, — сказал он. — Теперь у тебя лицо журналиста-расследователя.

Я сжала губы, пытаясь сдержать желание задать вопрос.

— Давай, — сказал он, затем покачал головой, как будто не мог поверить, что дал мне разрешение. Честно говоря, я тоже с трудом могла в это поверить, и была опьянена властью.

— Почему ты убежал?

— Ты держала это в себе с прошлой ночи, не так ли?

Я пожала одним плечом, а затем кивнула.

— Я и мой длинный язык, — он снова вздохнул и откинулся на подушки дивана. — Моя семейная жизнь была… далека от идеала.

У меня было ощущение, что «далека от идеала» — это еще мягко сказано.

— В детстве моя мама несколько раз теряла надо мной опеку, и когда она ее возвращала, к ней всегда приходили социальные службы. Некоторые работники были хорошими, для кого-то мы были просто номерами в длинном списке, а для кого-то мы были чеком на зарплату. Однако все наладилось. Она завязала с алкоголем, у нее появилась работа. Затем появился Рэймонд, — черты Хадсона окаменели, а голос стал ровным. — У нее были парни, но он хуже всех. Конечно, он именно тот, кого она выбрала, чтобы остаться с ним. Кого она снова предпочла мне.

Он ущипнул себя за переносицу.

— Помнишь тот день, когда мы играли в бильярд?

Я кивнула.

— Она позвонила, чтобы спросить, не поведу ли я ее к алтарю и не выдам ли замуж. С тех пор как она сказала мне, что выходит замуж за этого мудака, она умоляла меня дать ей свое благословение. Я не могу его дать — и не буду. Не после всего, что он с нами сделал.

— Что он сделал? — возможно, мне не следовало спрашивать, но как я могла удержаться после такого заявления?

— Все. Этот парень — пособник, имеющий связи с наркоторговцами, а это последнее, что нужно едва оправившемуся алкоголику. Моя мама почти два года не употребляла алкоголь — к нам даже из государства уже не так часто приходили справки. Потом она встретила Рэймонда, снова начала пить и заниматься Бог знает чем еще, и бывали ночи, когда они вдвоем даже не возвращались домой. По крайней