Разговор с портретом - Ирис Белый

Сердце не выдержало потерю того, ради кого она жила. Она сама рассказывала, что после смерти отца Жени думала, что умрет и если бы не сын, так бы и было.

Перед глазами до сих пор стоит картинка последнего вечера, когда я видела ее живой. Мы сидели в кухне. Я готовила ужин, она задумчиво смотрела на меня, будто хотела что-то сказать, а потом возьми и скажи:

— Ангелинка, ты дочку то береги, она все, что от него осталось. Тяжело вам будет, но ничего, ты справишься, мою квартиру сдай, это даст возможность и за съемную платить и жить, не работая на трех работах.

— Клавдия Михайловна, — пытаюсь улыбаться, хотя прямо ощущаю веянье смерти. — Вы что такое говорите, как же я сдам вашу квартиру, если вы там живете. Да у нас и так денег хватает, вон зарплату повысили, теперь можно и не бегать в городскую поликлинику два раза в неделю.

— Я там до завтра буду, а там уже пустой будет. Помру я ночью. А деньги лишними не бывают. Ты сама это знаешь, — отмахнулась от моих слов женщина.

— Да типун вам на язык! — рассердившись и испугавшись до смерти закричала я — Что значит помрете, а нас вы на кого оставите? Даже думать не смейте, вы нам нужны!

— Прости меня, девочка...

Закончить ей не дала Женя, вошедшая на кухню. И этот разговор как-то забылся, только ощущение тревоги осталось, а перед ее уходом я вдруг предложила:

— Мам, а может, останешься у нас на ночь? — я редко называла ее мамой, да еще и на ты, она хотела, а я как-то не соглашалась и тут само вырвалось.

— Нет, не могу, прости, дочка, — все поняла, но не желала сдаваться старушка.

— Тогда, может, завтра сходим по магазинам? Женьке платье купить надо, — слезы наворачиваются на глаза, но я стараюсь держаться. Ей только хуже будет. Мы же обе знаем, что недаром она о смерти заговорила. Я чувствую эту старуху с косой рядом.

В ответ тишина и грустная улыбка.

— У меня выходной, — тараторю боясь сорваться и зарыдать в голос — Вот и поедем по магазинам. Один день вне садика она переживет.

Она ушла, так и не ответив, а утром, стоя под дверью ее квартиры, уже пять минут пытаясь дозвониться в звонок, я боялась увидеть то, из-за чего не спала всю ночь.

Ключи нашлись не сразу. Дверь открылась со второй попытки. Все как и всегда. Порядок, запах корицы и лимона, только какая-то непривычная звенящая тишина и тело. Бледное, мертвое тело на кровати.

Так я осталась одна с маленьким ребенком на руках. Дочерью, ради которой живу, встаю по утрам и заставляю себя есть. Она заставляет меня улыбаться, когда хочется просто лечь и умереть. А эта квартира... Квартира, где мы с ним жили... Я все еще тут. Она мне нужна, ведь даже сейчас я надеюсь, верю, что...

— Мама? — вздрагиваю и оборачиваюсь к малышке, которая дергает мою юбку с тревогой во взгляде.

Это не первый раз, когда я так замираю, у этого проклятого портрета, не первый и не последний, но убрать его я не могу. Вот такая вот шиза, и к сожалению, я это сама понимаю.

— Прости, пошли кушать? — улыбаюсь ей через силу.

Качает головой:

— Я уже покушала!

Сглотнула и взглянула на часы, сколько же я тут стояла. Около получаса получается.

— А посуду помыла?

— Ага, — кивает, глядя на меня совсем не детским взглядом.

— Ну, тогда пошли мыться, птенчикам спать пора.

— А сказку? — снова передо мной маленькая девочка, с доверием смотрящая на меня и ждущую сказку о герое папе, поехавшем спасать мир.

Чего мне стоит эта сказка, знаю только я, но лучше так, чем совсем без папы.

— Конечно!

Через час, уложив дочь, снова вернувшись в ту комнату, я всмотрелась в такие любимые черты лица.

Она наполняет мою жизнь стимулами, но ночью, когда Женя спит, я медленно схожу с ума от любви к умершему, и пустоты в душе. Сижу напротив него в кресле и смотрю на его лицо, пока не проваливаюсь в тяжелый сон из которого вырываюсь с криком в холодном поту.

Сегодняшняя ночь не исключение. Мягкое кресло, приглушенный ночник, боль, как и всегда, сковывает сердце, только во мне почему-то поднимается что-то еще. И это что-то иначе как гнев не назовешь:

— Как ты мог? Ты же обещал мне вернуться? — крик души, вырвавшийся еле слышным шепотом и тут же будто в ответ звонок дверь.

Бегу к двери, боясь, что позвонят снова и разбудят дочку.

— Кто?

— Ангелина, открой, это я.

До боли знакомый голос, прислоняюсь к стене, и по лицу текут слезы отчаянья. Это уже было. Неужели опять сплю? Каждый раз стоит открыть дверь, а там никого, только кровь... много крови и огонь, заставляющий меня просыпаться с криком.

— Кто это? — слова срываются сами.

— Ангел, это я, Женя, открой мне.

Сглатываю, смотрю в глазок. До боли знакомые черты. Руки не слушаются. Замок поддается с третьего раза.

Распахиваю дверь и смотрю на него.

— Ангел?

— Живой? — это все, что я могу сказать и спросить. — Это сон, да?

— Нет, ангел, я тут, — прижимает меня к себе и я льну к нему рыдая, затем начинаю целовать, втягивая в себя такой знакомый и в то же время так сильно изменившийся запах.

— Никогда... Никогда больше...

— Не уйду, люблю, и безумно скучал...

Слова льются из нас рекой, мы не можем разомкнуть объятий, но это просто необходимо и минут через десять я, с трудом убрав свои руки, отправляю его в ванную, сама же бегу сначала за сменной одеждой в спальню, а потом в кухню, готовить ему его любимое мясо (ведь он так похудел, что страшно становится), молясь при этом чтобы это был не сон.

Намного позже, когда он поел, и я поставила перед ним кружку чая, он попросил рассказать наши новости и сказал, что надо позвонить маме. Вот тут по моей щеке скатилась слеза.

Вздрогнул, потребовал рассказать, почему я плачу. Рассказала, запинаясь, то и дела смахивая слезы и не зная как помочь любимому пережить то, с чем я живу уже с год, я поведала ему все, что было, начиная с его отъезда.

Он слушал молча, и только скупая мужская слеза потекла в знак того, что ему плохо. Подошла, обняла и