Реверс - Кейт Стюарт

Резко поднявшись — так и не понимая, с чего вообще начну, — я делаю шаг к двери своего кабинета, когда папа замирает по другую сторону «ямы», уловив движение боковым зрением. Он смотрит на меня, уголки губ приподнимаются, складываясь в его фирменную улыбку. Но я не успеваю взять себя в руки, он тут же хмурится, считывая выражение моего лица.

Спокойно, Натали.

Пытаясь приглушить внутренний хаос, я выдавливаю успокаивающую улыбку, но уже понимаю — поздно. В папиных чертах проступает тревога, и он беззвучно спрашивает: «Всё в порядке?»

Я торопливо киваю, отмахиваясь, словно это пустяки, хватаю кружку с кофе и почти бегом направляюсь в комнату отдыха. Умение играть роль, пусть и в минимальной степени, часть профессии журналиста, хотя бы как упражнение в самообладании. Люди куда охотнее делятся тем, что тебе нужно, если ты не выглядишь слишком рвущейся вперед. Но и чрезмерная уверенность может сыграть против тебя и подорвать доверие.

Это всегда баланс. Это постоянная тренировка хладнокровия — до тех пор, пока ты не доходишь до уровня, где твое имя уже говорит само за себя, а за плечами достаточно репутации и достижений, чтобы за тобой охотились, как за источником.

Как за Опрой[3].

Как за Дайан Сойер[4].

Или как за Стеллой Эмерсон Краун.

Выпустившись из колледжа неопытной, да еще и дочерью одного из самых уважаемых редакторов в журналистике, я чувствую, что должна многое доказать и себе, и людям в профессии. Даже несмотря на то, что пишу под девичьей фамилией матери — Натали Херст, — для любого, кто работает в этой сфере, мое имя всё равно будет неразрывно связано с Нейтом Батлером и его авторитетным, давно заслужившим доверие изданием. Мне есть к чему стремиться: отец превратил журнал, живший за счет рекламы, в издание совершенно другого уровня. И когда он уйдет на пенсию — а он настаивает, что это случится скорее раньше, чем позже, — именно на мне будет лежать ответственность за сохранение его репутации и принципов.

Хотя я выросла в редакции, папа никогда не давил на меня и не навязывал эту дорогу. Но именно он во многом привил мне любовь к слову. Как и у него, мои любимые темы — это прежде всего истории о людях. Его собственный путь в журналистике начался с пронзительного материала, связанного с датой, которую не забывает никто, — 11 сентября.

Живя с дислексией, он не сдался, а нашел способ обойти трудности и воплотить мечту — руководить газетой. Это более чем достойно восхищения. Мой отец — мой герой, и был им с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы это осознать. Поэтому нет ничего удивительного в том, что всё детство я проводила рядом с его рабочим столом, копируя каждое его движение, стуча по клавиатуре одного из его старых ноутбуков задолго до того, как научилась говорить. И благодаря маме, у папы есть с десяток, если не больше, записей, полных гордости, которые это подтверждают.

Мои черты характера и любовь к журналистике не единственное, что я унаследовала от него. Мои клубнично-светлые волосы и индиговые глаза делают наше родство очевидным, стоит нам оказаться рядом, да и на расстоянии тоже.

К тому же папа всегда так щедро делился со мной своей жизнью, что я без труда могла бы перечислить все ключевые моменты по порядку, почти не задумываясь. Наверное, именно поэтому меня так выбило из колеи, что в его истории есть пробелы и меня к ним намеренно не подпускали. Видеть в отце не тренера моей детской бейсбольной команды, а мужчину за сорок, без памяти влюбленного, — выбивает почву из-под ног.

Конечно, у моих родителей была жизнь до встречи и брака. Конечно, есть вещи, которыми они не делятся с дочерью, тайны, которые собираются унести с собой в могилу. Но именно этот секрет почему-то не дает мне покоя. Совсем.

— Натали? — окликает меня Алекс, наш спортивный колумнист, поднимая взгляд от стола. С пустой кружкой в руке я пялюсь на него в ответ, сама не понимая, как оказалась нависшей над его рабочим местом. — Тебе что-то нужно?

— Я… э-э… хотела спросить, не хочешь ли кофе, — бормочу я какую-то идиотскую отговорку, приподнимая свою кружку так, будто он никогда в жизни не видел кофе.

— Уже поздно, — сухо отвечает он, не меньше моего озадаченный этим жестом. — Я после двух кофе не пью.

— Ладно, — киваю я, снова переводя взгляд на кабинет всего в нескольких шагах от нас, как раз в тот момент, когда папа кладет трубку и направляется в нашу сторону.

Вина и паника смешиваются, и во мне просыпается инстинкт бегства — хочется исчезнуть, прежде чем он успеет поймать меня своим пронизывающим взглядом. Но когда я решаюсь отступить, он уже идет ко мне широким шагом, выглядя не менее озадаченным, чем Алекс.

— Что происходит? — спрашивает папа, останавливаясь у стола Алекса.

— Она просто поинтересовалась, не хочу ли я кофе.

— Сам себе принеси, придурок, — фыркает папа, подмигивая мне.

— Как всем прекрасно известно, — парирует Алекс, — после двух я кофе не пью.

— Никто этого не знает, Алекс, — сухо тянет папа. — И всем плевать.

— Я не хочу особого отношения, — напоминаю я. — У меня нет проблем сходить за кофе самой.

— А вот бегать на побегушках или мыть туалеты тебе не нужно. Ты свое уже отработала. Это семейный бизнес, так что у фамилии Батлер должны быть свои плюсы, даже если пишешь ты под фамилией Херст.

Я киваю не потому, что согласна, а потому что смотрю на него уже другими глазами, изо всех сил стараясь выкинуть из головы прочитанное. Но ноющее чувство в животе никуда не девается.

Он любил Стеллу.

По-настоящему любил.

Это было слишком очевидно, чтобы отрицать.

Образ улыбающейся мамы, скачущей рядом со мной верхом на Дейзи, ее любимой хафлингерской лошади, вспыхивает в голове, и новая боль прожигает грудь.

— Ну? — усмехается папа.

— Ну… что? — переспрашиваю я.

— Твой кофе, — он кивает на забытую мной кружку.

— А. Точно. Хочешь?

— Нет, детка, мне хватит.

— О! — слишком громко восклицаю я, заставляя его вздрогнуть. — Мама просила тебя заехать за китайской едой по