Право на одиночество - Анна Шнайдер

Мама тоже плакала. Но в её глазах не было ни обиды, ни осуждения…

– Ты никогда не подводила нас, Наташа. Ни разу в жизни. Я знаю, сейчас ты не поверишь мне, но придёт день, когда ты сможешь отпустить своё прошлое.

Я покачала головой.

– Как я могу? Я ведь виновата…

– Ты ни в чём не виновата, цветочек мой.

– Тогда… зачем? Зачем, мама?

Она наклонилась и обняла меня, прижавшись губами к моему лбу.

– Всё, что случается, имеет причину и следствие, – услышала я тихий голос мамы. – Я знаю, ты никак не можешь понять и принять это… Так было нужно, девочка моя. Я знаю, это жестоко. Знаю, как тебе больно… до сих пор. Но всё пройдёт, цветочек, как только ты поймёшь, что полюбила.

Я почувствовала, что проваливаюсь в сон. Крепче обняв маму, вдохнув запах персиков и зелени, я прошептала:

– Я люблю вас с папой.

– Мы тоже тебя любим, доченька. И всегда будем рядом.

Реальность возвращалась ко мне ярким солнечным светом, бьющим в глаза, мокрым одеялом и простынями, слабостью, разлитой во всём теле. Но температуры больше не было.

Несколько секунд я лежала, хлопая глазами. А потом вспомнила…

– Мама! – воскликнула я, вскочив с кровати. Один краткий миг я надеялась, что мой сон был явью, а вот всё остальное действительно приснилось… Их смерть, моя боль и следующие три с половиной года – бесполезные, больные, жалкое подобие жизни…

– Нет… – прошептала я, опускаясь на пол. Всё по-прежнему. Я поняла это, как только взглянула на книжный шкаф. Там, за стеклом, стояла фотография родителей с «вечной свечой» – так я называла небольшую свечку, работающую на батарейках, которую я никогда не выключала в знак моей вечной любви и скорби…

– За что?!

Целый год после того дня, когда я узнала о том, что у меня больше нет родителей, каждый день я просила небо позволить мне увидеть их во сне. Ложилась спать с надеждой, но… ни разу они не пришли ко мне. И теперь, спустя три с половиной года… Сразу несколько снов! Но этот был самым реальным…

Мне стало так больно, как будто я потеряла их ещё раз.

Слёзы текли по щекам, а я сидела на холодном полу и выла в полный голос, как раненый волчонок. «Так было нужно, девочка моя». Кому нужно, мама?! Кому было нужно, чтобы я так долго мучилась, плакала, проклинала саму себя? Я не понимаю, зачем, за что… И как с этим вообще жить? А ты ещё хочешь, чтобы я кого-то любила…

Словно в ответ на свои мысли я услышала какой-то неясный перезвон. Несколько секунд не могла понять, что за странные глюки меня посещают, и только затем сообразила – городской телефон звонит! Резко вскочив на ноги и чуть не свалившись от накатившей слабости, я отправилась на поиски навязчивой трубки.

– Алло? – прохрипела я, найдя телефон на кухне.

– Наташа?

От звука этого голоса потеплело в груди.

– Максим Петрович?

– Что с тобой? Я звонил целый день по всем телефонам, весь извёлся! Почему ты не пришла на работу?

– Я… – попытавшись оправдаться, я закашлялась.

Трубка вздохнула таким знакомым вздохом моего начальника.

– Ясно, ты заболела. А почему не позвонила?

– У меня был сильный жар. И я… ничего не помню, Максим Петрович, простите. Кажется, я весь день проспала.

Несколько секунд напряжённого молчания, а затем:

– Ты одна?

– Да.

– Тогда я сейчас приеду.

– Вы с ума сошли! – я чуть не подпрыгнула. – Я тут… болею вообще-то!

– Вот именно! Наташа, если ты даже ничего не помнишь, значит, дело серьезное. Я сейчас приеду вместе с врачом.

– Нет! – от отчаяния я начала заламывать руки. – Пожалуйста, Максим Петрович, не надо! Я обещаю, что вызову врача завтра же сама, только… только не приезжайте!

– Но почему? – кажется, Громов очень удивился.

Я вздохнула. Нет, ну почему мужчины такие глупые?

– Если вы увидите меня в таком состоянии, я вынуждена буду сделать себе харакири, клянусь.

– В каком состоянии, Наташа?! – кажется, он решил, что я на смертном одре лежу.

– Да я сейчас страшна, как смертный грех!

Трубка удивлённо замолчала, а потом я услышала тихий смех Громова. Даже обидно стало! Ну что он смеётся?! Да для любой женщины показаться на глаза такой – потной, в мешковатой ночнушке, со слипшимися волосами и красным носом – позор до самой смерти! А Громов ещё и мой начальник…

– Дурочка, – наконец тихо сказал он. – Какая ты всё-таки ещё дурочка. Я ведь волнуюсь за тебя. Ты там совсем одна, если что-то случится, помочь тебе будет некому. Пока я сегодня пытался до тебя дозвониться, чуть не поседел от волнения. А ты… Да меня не волнует, в каком ты там виде, Наташа.

Почему-то эти слова меня задели.

– Совсем не волнует? – спросила я обиженным голосом. На том конце провода вздохнули.

– Пожалуйста, обещай, что вызовешь завтра врача. Если ты этого не сделаешь, я приеду и буду тебя лечить сам.

В голосе Громова я услышала угрозу. Поэтому, открыв рот, собиралась заверить его, что непременно вызову врача. И вдруг в дверь позвонили.

– Секундочку, – бросила я в трубку и пошла смотреть в глазок. Увидев, кто стоит на лестничной площадке, я хмыкнула и открыла замок.

Короткие светлые волосы мелькнули перед глазами молнией, а в следующий миг изящные тонкие пальцы сомкнулись на моей шее.

– Наташа?! Ты решила меня до инфаркта довести?! Почти сутки не отвечала на телефон, я уже успела тебя похоронить! Убью!! – серые глаза сверкали от гнева.

Усмехнувшись, я подняла трубку.

– Максим Петрович, можете не волноваться, теперь я буду в надёжных руках.

И, нажав кнопку отбоя, я улыбнулась.

– Я тоже очень рада тебя видеть, Анюта.