Исцеляя босса - Оливия Хейл

— Значит, ей действительно все равно, что я соблазнил ее племянницу прямо у нее под носом.

— Ты соблазнил меня, значит?

— О да, — говорит он. — Разве это не было очевидно с нашей самой первой встречи? Ты была той, кто настаивал на том, чтобы знакомить меня с другими женщинами.

— Хм. Не думаю, что ты и сам знал, что соблазняешь меня.

— Я всегда был предельно ясен в этом, — говорит он, ухмыляясь. Но нежная ласка его рук на моих бедрах говорит о частичной правдивости слов. Я целую его. Его губы на вкус — как сангрия, которую я приготовила нам после обеда. Но он все еще отвлечен. Это видно в медленном, осторожном движении его губ.

— Что? — спрашиваю я.

— Тебя это устраивает, Саммер? Что я твой босс?

Я улыбаюсь.

— Вивьен — мой босс, — он закатывает глаза, и я смеюсь, снова прижимая губы к его. — Да, меня это устраивает.

— Мы бы что-нибудь придумали, если бы тебя это не устраивало, — говорит он. — Ты же знаешь.

— Да, — бормочу я. — Знаю. А тебя устраивает встречаться с одной из своих сотрудниц?

— Ну, ты не моя сотрудница. Ты сотрудница Вивьен.

— Верно. Кроме того, — говорю я. — Ты очень невмешивающийся босс.

Энтони кладет руки на мою голую талию, крепко сжимая.

— Да?

Я смеюсь, сокращая расстояние между нами. Он целует меня медленно и тщательно, тепло разливается по моим конечностям, не имея ничего общего с поздним летним солнцем. Счастье в эти дни ощущается, как постоянно действующий наркотик, дозы доступны в любое время.

Он тихонько стонет от удовольствия и прислоняется головой к моей ключице. Я провожу пальцами по ширине его плеч, кожа под моим прикосновением теплая от солнца.

— Что ты читал?

— М-м. Ту же книгу.

— Мемуары?

— Да. Он сейчас описывает свой путь с шрифтом Брайля.

— Интересно? — спрашиваю я. Его изменения, вещи, которые он изучает, не запретная тема. Но иногда болезненная.

— Да. Хотя все еще кажется чертовым кошмаром для изучения.

Я мягко провожу ногтями по его спине, он вздыхает от удовольствия, крепче прижимая меня.

— У тебя есть время научиться. Могут пройти еще годы. Врач сказал, что, возможно, ты сохранишь частичное зрение на десятилетия.

— Врач много чего говорит, — замечает Энтони тоном, ясно дающим понять, что он думает о радостных замечаниях доктора Джонсона. — Но, — говорит он, голос становится тверже. — Я не зацикливаюсь на этом. Готовлюсь к будущему, но принимаю настоящее.

— Ты звучишь, как предсказание в печенье, — дразню я, но сердце раздувается от этих слов. Это то, во что я хотела, чтобы он верил все это время.

— Может, это следующая компания, которую я должен купить.

— Определенно, — соглашаюсь я. — Или астрологическую фирму?

— Бизнес по хиромантии, — предлагает он.

— Может, консалтинговую фирму по лайф-коучингу?

— Знаешь, думаю, я мог бы сделать карьеру, написав книги по саморазвитию после потери зрения.

Я смеюсь, и он присоединяется — его глаза темные, но теплые, не отрываются от моих. Он полностью здесь, со мной. В доме, который он купил как тюрьму. Но если неделя, проведенная здесь вместе, о чем-то говорит, то это приговор, который мы оба с радостью примем.

Его рука мягко надавливает на мышцы между моими лопатками.

— Все еще болит?

Я качаю головой.

— Теперь гораздо лучше.

— Все еще так же весело?

— Намного больше, — говорю я. — Теперь, когда ты делаешь это со мной.

Энтони усмехается.

— Никто из нас особо не преуспел.

Это, конечно, правда. Второй раз виндсерфинг был едва ли легче первого, и я сомневаюсь, что когда-либо буду в этом хороша, но попробовать это с Энтони было слишком хорошей возможностью, чтобы упускать.

— А ты? Не болит? — я провожу рукой по его рукам и сильным мышцам под ними. Я тоже ходила с ним на силовую тренировку разок. Не планирую повторять. Слово «боль» — мягкое описание для ломоты в мышцах на следующий день.

Энтони целует меня в висок.

— Нет.

— Конечно нет. Ты же спортсмен.

Он усмехается.

— А ты — бегунья.

— Ладно, хорошо. Мы оба спортивные.

— Да. Хотя есть один вид спорта, в котором мы особенно хороши, — говорит он, глаза сверкают. — Командный вид.

Я ухмыляюсь ему.

— О, мы олимпийские чемпионы.

— Нас бы даже не допустили до соревнований, — говорит он, покусывая мою нижнюю губу. — Это было бы несправедливо по отношению ко всем остальным участникам.

— Неспортивно.

Его руки скользят вниз и сжимают мою задницу.

— Очень, — соглашается он. — Нельзя допускать такого.

— Рада, что мы согласны, — говорю я. — Теперь нам не нужно тренироваться к следующим Олимпийским играм.

— Но тренировки — это так весело!

Я смеюсь и снова целую его. И на этот раз жар, вспыхивающий между нами, оседает глубоко в животе. Он по-настоящему никогда не переставал гореть с тех пор, как я встретила его.

Хотя я и хочу этого, сегодня вечером у нас есть планы, и я знаю, что он отвлекает себя именно от них. Так что я откидываюсь в его объятиях и обвиваю ногами его спину.

— Итак, — говорю я.

Он вздыхает.

— Итак.

— Мы вчера сделали кое-что из моего списка желаний. Теперь мы сделаем кое-что из твоего.

Он закрывает глаза.

— Знаю. На самом деле, два пункта.

— Ты уверен, что хочешь сделать оба одновременно? Я не против, если ты хочешь пойти один.

Его руки сжимаются на моих бедрах.

— Нет, я хочу, чтобы ты была рядом.

— Тогда я буду рядом, — говорю я. — Ты это знаешь.

— Да. Господи, Саммер, будут слезы. Моя мать разрыдается.

Я кладу голову ему на плечо.

— Это не твоя вина, Энтони. Ты не отвечаешь за их реакцию.

Он издает низкое гудение, ясно дающее понять, что не согласен.

— Ты не виноват, — говорю я. — Ты не выбирал это. Они будут грустить за тебя, потому что любят тебя и не хотят видеть, как ты страдаешь, но ты не отвечаешь за причину самого страдания.

— Да, — выдыхает он. — Ты права.

Я знаю, что права. Но в тот единственный раз, когда я встретила его брата, мельком и за выпивкой неделю назад, я увидела, насколько глубоко в семье Уинтеров укоренилось нежелание разочаровывать старших. Это привело одного брата к работе на износ и решению жениться на женщине, которую он не любил. Это заставило Энтони пойти своим путем в попытке конкурировать, а затем ранить свою семью, вместо того чтобы признаться в диагнозе необратимой потери зрения.

Я думаю о своих