Опороченная - Вероника Ланцет

Черт, да я скорее умру, чем позволю ей стать козлом отпущения для этого ублюдка.

Она не вдавалась в подробности того, что он с ней сделал, да я и не настаивал на этом, но я вижу, что он ее пугает. Черт возьми, да нечто большее, чем просто пугает. При одном только упоминании его имени она просто замыкается в себе, черты ее лица бледнеют, конечности дрожат. То, что ей удалось продержаться в его присутствии хотя бы пять минут, поражает меня.

Но она хорошая актриса.

Очень хорошая. И внешне она, безусловно, выглядела совершенно невозмутимой, хотя я знал, что внутри у нее, скорее всего, гипервентиляция.

Сделав нам новые удостоверения личности у тюремного приятеля, который занимается подобными вещами, оставалось только придумать, как выехать из страны.

Поскольку связи обеих семей простираются по всей Европе, об этом не может быть и речи. Я составил список из нескольких стран Южной Америки и Азии, куда мы могли бы переехать.

Самым сложным будет перевезти Микеле через границу, поскольку он еще несовершеннолетний. Я предложил выдать его за своего сына, и в новых документах, которые я получил, мы с Джианной указаны как супружеская пара, а Микеле — как мой ребенок.

Тем не менее, мы не узнаем, насколько сложно будет безопасно покинуть страну, пока не окажемся на границе. План состоит в том, чтобы сразу же отправиться в аэропорт, пока никто не успел поднять тревогу и не устроил за нами погоню.

Удовлетворенный тем, что хотя бы половина плана выполнена, я возвращаюсь домой, заехав к дилеру, чтобы пополнить запасы таблеток для Джианны.

— Ты рано вернулся, — замечает она, когда я нахожу ее в гостиной, где она общается с братом.

Джианна изящно сидит на диване, в руках у нее чашка с чаем, и она медленно подносит ее к губам, чтобы сделать глоток.

Образец приличия.

Сказать, что я впечатлен ее покер-фейсом, значит, ничего не сказать. За эти годы она действительно научилась маскироваться, и это вселяет в меня надежду, что она прекрасно приспособится к жизни независимо от того, в какой стране мы окажемся.

Кроме того, она, вероятно, будет очаровывать всех, с кем вступит в контакт — не то чтобы мне это нравилось, и это может заставить меня совершить одно или два убийства. Впрочем, я обещал ей, что буду полегче с убийствами, чтобы не привлекать к нам нежелательного внимания.

Но как мы можем оставаться незамеченными, когда стоит Джианне только ступить в толпу, и она тут же расступается, как Красное море, и все взоры устремляются на нее — и женщин, и мужчин.

Ее красота — это что-то из ряда вон выходящее, и я бы соврал, если бы это не заставляло меня порой чувствовать себя неловко. Особенно когда я вижу, что люди смотрят на меня с отвращением, а на нее — с восхищением.

Какая забавная у нас пара…

Но пока она смотрит на меня с восхищением, мне все равно. Мне будет все равно.

Микеле сидит рядом с ней, в его руках блокнот, он что-то рисует.

— Басс, — кивает он мне, когда я вхожу в комнату, и слегка улыбается.

Я не соврал Джианне, когда сказал, что мне нравится этот парень. Он тихий и обычно не лезет не в свое дело. Вероятно, потому, что знает, что в чужих делах ему не рады.

Как обычно, Козимы и ее сына рядом нет, а Бенедикто, пытаясь поправить свое финансовое положение, влезает в бог знает сколько еще долгов.

Это еще одна особенность, которую я заметил в отношениях Микеле и Рафаэло. Их отношения в лучшем случае натянуты, но не по их вине. Скорее, это махинации Козимы вносят разлад в отношения братьев. И если то, о чем она говорит, правда — что Бенедикто решил назвать Рафаэло своим наследником, — то это приведет лишь к еще большему конфликту.

Но этого не произойдет.

Не тогда, когда мы уедем отсюда меньше чем через несколько недель.

Джианна поговорила с Микеле, и он понял, как важно уехать как можно дальше ради сестры, и был готов к сотрудничеству.

— Что ты рисуешь? — спрашиваю я, присаживаясь рядом с ними на диван.

— Мою сестру, — улыбается он, слегка поворачивая рисунок ко мне.

Мои глаза расширяются, когда я вижу насколько реалистичный рисунок, а также его несомненный талант.

— Ух ты! — присвистываю я, встретившись с Джианной взглядом. — А ты знала, что твой брат умеет так рисовать?

— Дай-ка посмотреть, — она придвигается ближе, и наклоняется вперед, чтобы рассмотреть рисунок.

Выражение ее лица повторяет мое: на нем написан шок.

— Микеле, — выдыхает она с благоговением, — Это… Ты никогда раньше не говорил мне, что умеешь так рисовать. Это потрясающе, — тихо хвалит она.

Микеле только пожимает плечами.

— Я занимаюсь этим только дома. И это просто хобби, ничего больше, — быстро исправляется.

— Нет, нет, — качает головой Джианна. — Ты должен этим заниматься. Правда, Басс? Это не просто обычный рисунок. Боже, у меня нет слов, — она продолжает рассматривать рисунок.

По правде говоря, он изысканный. Несмотря на то, что рисунок выполнен карандашом, детали настолько яркие, что кажется, будто видишь Джианну во плоти. Но самое главное — он так передал ее красоту, что невозможно не залюбоваться ею: тепло, отражающееся в ее чертах, глаза, полные любви, улыбка, полная оптимизма.

Какой Микеле видит свою сестру.

И она тоже замечает это, потому что вытирает слезы с уголков глаз, прежде чем обнять Микеле.

— Я горжусь тобой. Мы обязательно найдем способ, чтобы ты продолжал учиться.

— Нет, — хмуриться он, внезапно посмотрев на нее в замешательстве. — Я не хочу. Как я уже сказал, это всего лишь хобб, — он высвобождается из ее объятий, оставив между ними некоторое расстояние.

— Но это было бы пустой тратой твоего таланта.

Микеле пожимает плечами.

— Почему? — спрашиваю я, заинтригованный его внезапной реакцией.

Его брови взлетают вверх, а затем он хмурится.

— Это не мужское занятие, — убежденно говорит он.

— И кто тебе это сказал?

— Все. Они сказали, что это для трусов и слабаков.

Встретив серьезное выражение лица Джианны, она кивает мне, встает и выходит из комнаты.

А я следующие несколько часов пытаюсь объяснить Микеле, что рисование и искусство не имеют ничего общего ни с трусами, ни со слабаками, ни с чем.

Мне приятно, когда он, кажется, понимает, что я говорю, но я не могу не