Никому не говори - Марина Зимняя

Я завязываю спереди узел, слегка оголяя живот. Волосы собираю в тугой пучок, пару раз задевая пальцами шрамы от когтей Тома на виске и скуле.

Выхожу из дома. Воздух бьет в лицо, как из открытой духовки. Пахнет нагретой смолой, сухой пылью и… малиной. Черт… Даже отсюда из-за поворота, где ее не видно, я чувствую этот запах. Сладкий, густой, немного приторный, как сон, который помнишь, но не можешь повторить. Правда это бабушкины посадки.

Те побеги, которые мы высадили по весне с Колхозником, вряд ли дадут в этом году плоды. Хотя он утверждал, что это особый сорт, и мы обязательно соберем урожай и этим летом тоже. Богдан притащил в мою комнату какую-то лампу, а я исправно опрыскивала торф пульверизатором и уже через три недели, мы увидели первые листья. Мне не верилось, что из них что-то выйдет. Теперь наблюдаю высокие толстые побеги усыпанные шипами. Приседаю на корточки. Сглатываю удушливый ком моментально скопившийся в горле. Две спелые ягодки прячутся под широким листком. Они совсем не похожи на ту малину, которой засажен бабушкин сад. Они гораздо крупнее и немного другого цвета. Раздвигаю пальцами листья, считаю ягоды. Дыхание перехватывает. Перестаю считать, когда дохожу до двух десятков. Все-равно я не съем ни одной из них. Нельзя брать радость с того, что было посажено на двоих. Выпрямляюсь и делаю несколько шагов в направлении бабушкиного малинника. Эти ягоды я тоже не стану есть. Соберу их для мамы.

Комар тонко поет около уха. Отмахиваюсь от назойливого насекомого. Как робот срываю сочные, мускусно пахнущие ягоды и кладу их в пластиковое ведерко, подвешенное на проволочный крючок прицепленный к шпалере.

В соседнем дворе лает Том. Все мое нутро просит, обернуться назад, бросить взгляд на прозрачную сетку, но я не буду этого делать. И плакать тоже не буду. Предательская слезинка, все же срывается с ресниц и бежит по щеке. Солнце моментально высушивает ее. В голову снова лезут воспоминания:

'— Быстрей! Быстрей! Она синяя, бл… ть, она синяя вся! Снимай скорей с нее все. Только не спи! Только не спи! Слышишь, дура!

Я в сознании, но парализована холодом. Парализовано абсолютно все тело и язык в том числе. Белое как мел лицо Богдана склоняется надо мной, с его волос бежит вода. Он молчит. Боже, почему он молчит? В глазах страх, на лице немая маска ужаса. Он начинает тормошить меня как куклу, стягивает пуховик. Единственное что я вижу сейчас это синее небо, белый снег и то как Мирослав стягивает с себя одежду.

— Быстрее! Быстрей! — скачет он на одной ноге, выбираясь из утепленных штанов. — Ты тоже раздевайся, дебил! Не тупи, Дан, окоченеешь в мокрых шмотках! — на снег рядом с моей головой падает сухая одежда. Через секунду, слышу рев квадрацикла.

— Где Том? — с трудом шевелю губами. Богдан кутает меня в сухую одежду, растирает ноги, натягивает на них длинные спортивные штаны. Его трясет. Пытаюсь сказать, что я в порядке, но получается лишь невнятный всхлип. Он подхватывает меня на руки, крепко прижимает к себе. Слышу как грохочет его сердце. Рядом раздается лай Тома.

— Быстрее! Быстрей! — Мир помогает ему поднять меня на квадроцикл. — Я приведу его! Гони! — пинает колесо своего зверя и ловит за ошейник мокрого, трясущего шерстью пса…'

В школу я пришла уже после зимних каникул. Все кругом было таким странным, совсем другим, словно я попала в зазеркалье и видела всех вокруг наоборот. Богдан проводил со мной все свободное время, но ни разу не обмолвился о том, что между ним и Мирославом закончилась вражда. Из-за чего она началась, я узнала гораздо позже и не от него. В мае, когда одиннадцатый класс полным ходом готовился к последнему звонку, мама Мира подловила меня около школы, попросив уделить ей пару минут, парой минут конечно не обошлось. В тот день она посеяла в моей душе семена, которые дали первые всходы буквально через неделю, еще через неделю их корневая система окрепла, а еще через две — появились первые листья, а затем и плоды.

Колхозник никогда не рассказывал мне, но теперь я знаю, что его родителей не стало, когда ему было шесть. Еще шесть лет он жил и воспитывался в семье тети, родной сестры его матери, которая являлась мамой Мирослава. Мира злило и раздражало слишком заботливое отношение родителей к так называемому бедному родственнику. Их отношения становились все хуже и хуже и в один момент, Колхозник ушел к деду. Дед Мирон сильно пил, тяжело переживая свое одиночество. Утрата единственного сына, а спустя время и утрата жены пустили его жизнь по наклонной. Он не хотел брать на себя ответственность и несколько раз отправлял внука обратно. Но Колхозник оказался настырным. Последние несколько лет дед Мирон не прикасался к бутылке. Я почти сразу поняла, к чему она ведет. Хотя не скрою, мысли порвать с Колхозником посещали меня и до этого разговора. Я оттягивала этот момент, мысленно убеждая себя, что это все лирика. Никому не нужные розовые сопли. Мне ведь хорошо рядом с ним и ему хорошо рядом со мной. Хорошо ведь!

О том, что он решил поступать в аграрный институт в нашем городе, я узнала в апреле и малодушно обрадовалась этому. Выходит, не просто так я дала ему такое прозвище. Но я ведь знала гораздо лучше других, о чем он мечтает на самом деле, родители Мира тоже знали и даже готовы были платить за его обучение, если он вдруг не сможет поступить на бюджет. Выходит, осуществить свою мечту ему мешала только я. Девушка, которая вслух не могла признаться ему в своих чувствах, хоть и слышала о его чувствах к ней, каждый божий день. Он не хотел уезжать далеко из-за меня.

Жаркое солнце словно задалось целью высушить землю до состояния пустыни. Цепляясь голенью за колючий побег расправляю поливочный шланг, вода в малинник течет беспрерывно, перекладываю его под «наш» малиновый куст и все же срываю ягоды аккуратно укладывая их сверху уже собранной малины.

Том стучит металлической чашкой об бетон. Наверное,