Меч и роза - Марша Кэнхем

– А что я за это получу?

Гарнер колебался.

– В сущности, у нас уже есть осведомитель, которому доверяют мятежники...

Лорен прищурилась.

– Если в лагере горцев у тебя уже есть свой человек, зачем я вообще тебе нужна?

– Дело в том, моя безнравственная плутовка, что в лагере ты будешь своей, от тебя ничего не станут скрывать. А наш человек по-прежнему остается для горцев чужаком. К тому же он уже однажды перешел на сторону противника, поэтому его держат под подозрением. Есть и языковой барьер. Ты говоришь по-гэльски, а он – нет.

– Кто он? Как я его узнаю?

Гарнер еще минуту вглядывался в ее красивое лицо, потом вздохнул:

– Пока я ничего тебе не скажу, но объясню ему, как узнать тебя. Запомни условный знак – на случай, когда тебе будет что передать ему. Этим знаком станет... пожалуй, лента. – Он подхватил прядь шелковистых рыжих волос. – Красная лента. Когда наш осведомитель увидит красную ленту у тебя в волосах, он поймет, что тебе известны важные сведения, и увидится с тобой наедине.

– Ты не доверяешь мне; англичанин?

Гарнер шагнул ближе и одним движением схватил ее за шею.

– Да, не доверяю, – негромко подтвердил он. – Я надеюсь только на то, что ты не предашь меня и не затеешь двойную игру. – Он провел большими пальцами по шее Лорен и остановил их на горле. – Но если ты вздумаешь обмануть меня, я тебя найду. Тебя ждет мучительная смерть.

– Но не такая мучительная, как от рук Лохиэла, если он узнает, что я предала свой клан.

– От рук милосердного Лохиэла? – ироническим тоном переспросил Гарнер. – Дипломата и покровителя, спасшего Глазго от разграбления?

– Да, от того самого Лохиэла, – подтвердила она, – который пригрозил отрубить голову каждому члену клана, не вставшему вместе с ним под знамена Стюарта.

– В таком случае лучше не попадайся ему, – посоветовал Гарнер. – И не давай родичам повода для подозрений.

– Подозрительность у шотландцев в крови, – объяснила Лорен, в напряжении ожидая, когда он отпустит ее. – Но они глупы и потому примут меня обратно, как заблудшую овечку, которая наконец-то вернулась домой.

– И не станут расспрашивать? Не захотят узнать, где ты была и чем занималась два месяца?

– Я родилась в Эдинбурге, – объяснила она, стараясь незаметно высвободиться из сильных рук майора. – Все знали, что я давно мечтала вернуться домой.

– Ясно. И никто не спросит, почему ты вдруг передумала?

– Для горца честь – превыше всего. Любой поступок можно оправдать честью. И потом... – она придвинулась ближе и положила ладони на плечи Гамильтона, – тебе придется выдать мне несколько военных тайн, англичанин. Только так я сумею убедить горцев, что я по-прежнему предана им. Конечно, это должны быть не слишком важные тайны, иначе ты подумаешь, что я собираюсь предать и тебя.

– Такое мне и в голову не приходило, – сухо заметил майор, очарованный прикосновениями ее гибкого и жаркого тела. Он мгновенно отозвался на ласку, и Лорен приникла к его губам, дразня его языком и мелкими острыми зубками.

– Какая жалость, – пробормотала она, покусывая его безволосую грудь, – что ты прогоняешь меня как раз в то время, когда мы только начали понимать друг друга.

Гарнер стиснул зубы, боясь, что она прокусит ему кожу.

– Я не забуду тебя, дорогая, и буду с нетерпением ждать, когда ты вернешься.

– Конечно, англичанин. Видишь, как торчит твой дружок, как его тянет ко мне? Он еще долго будет помнить меня. Дольше, чем желтоволосую тварь с фиалковыми глазами, которую ты найдешь в горах.

Пот выступил на лбу Гамильтона, едва Лорен опустилась перед ним на колени. Его мышцы сжались, кровь забурлила в жилах, сердце лихорадочно забилось, словно силясь вырваться из груди.

Он не сразу понял, что издает протяжные стоны, и даже когда понял это, то не смог сдержаться. Ему осталось только вздыхать, стонать и надеяться, что он не лишится рассудка. Неудивительно, что на ногах он не устоял.

От настойчивых движений губ Лорен его колени подогнулись, и он рухнул перед камином, как павшая жертва. А Лорен с ненасытной алчностью воровки продолжала дразнить его плоть, отнимая у него разум и силы.

Когда Гамильтон Гарнер наконец сумел прийти в себя, Лорен рядом не оказалось. Сквозь щель в неплотно задернутых бархатных шторах вливался серый предрассветный свет. Майор по-прежнему лежал на полу у камина, огонь в котором давно догорел, а угли подернулись пеплом. Припоминая последние часы, проведенные вместе с Лорен, Гамильтон судорожно сглотнул и дрожащей рукой прикоснулся к своему паху. Обрадованный тем, что не утратил способности чувствовать прикосновения, он уронил руку на пол и мгновенно уснул.