Сновидения - Яркая Дэйзи

Я не помнила, сколько шла. Хотелось выйти на внутренний двор, где больше всего было солнечно света, но ничего не выходило. Потому что там росла благовонная глициния, которую так не любила нечисть. Из-за этого лабиринт поместья постоянно перестраивался и не выпускал меня из своих объятий. Но я не теряла веру в чудо.

— Ты смелее, чем кажешься, — негромко донёсся до меня голос Йоко. Я покрутила головой в поиске источника звука, но никого не обнаружила. — Опусти голову, — прозвучала она мягко. Я послушалась и уставилась на старую картину, прибитую к полу.

— Думаешь? — Я присела на корточки и погладила кончиками пальцев раму.

Из картины донёсся приглушённый смех Наны:

— Щекотно!

— Прости.

Мы все разом затихли, и в воздухе затрещало странное напряжение. Я тяжело выдохнула и потёрла глаза кулаком. Спустя какое-то время отозвалась Йоко, заговорив неожиданно строгим голосом:

— Девчонка… Ты… — Стены зловеще скрипнули, словно напомнив о том, что говорить здесь было небезопасно.

Я перебила Йоко.

— Сделаю, всё что в моих силах, — шепнула я, сразу смекнув. А потом спешно поднялась на ноги. — Но сейчас мне пора, так что… ещё увидимся, — с трудом закончила и обернулась по сторонам.

— Береги себя, — тихо донеслись голоса Йоко и Наны. — Не будь глупой и вытащи нас поскорее из этой картины! Сидеть здесь — та ещё задница! — добавила ехидно Йоко, и я тихо хохотнула.

Стены расступились в стороны, впустив лучи света и лёгкий аромат глицинии. Я быстро зашагала, не веря собственным глазам, и в прыжке выпорхнула на полуоткрытую террасу: аккуратная крыша создавала большую тень, по которой могла перемещаться дьяволица. Окон и стен не было, вся конструкция крепилась на хлипких опорных столбах, поэтому потоки холодного ветра без труда со всех сторон обдували моё тело. Я зябко поёжилась, подошла к краю террасы и посмотрела вниз — от земли до моих ног было шесть метров, не меньше. У меня от страха закружилась голова, я шагнула назад и на короткий миг накрыла лицо ладонью. В поместье бабочек никогда не было подобного строения, и я уже подумала, не стало ли всё вокруг очередной уловкой грёз дьяволицы.

«Не зови Мать человеческим именем, тогда она в тотчас явится к тебе…» — вспомнила я слова Йоко.

Времени на сомнения у меня больше не было. Я осторожно нащупала кинжал и глубоко вздохнула, собравшись с мыслями.

— Аяме, — негромко сказала я, подавив в себе волну ужаса. Хватило секунды, чтобы перед моим лицом предстал зловещий облик Матери, в глазах которой всколыхнулась животная ярость. Я неожиданно тепло улыбнулась ей, и она вмиг растеряла всю уверенность, не сразу осознав, где мы находились. — До встречи в аду, — пылко прошептала я, вцепившись в кимоно дьяволицы. Последняя рвано вскрикнула, подзывая к себе нечисть, но было уже поздно — мы со свистом взмыли в небо, подобно бумажным самолётикам, а после стремительно полетели к земле. Нас окутало солнечным светом, и я широко улыбнулась, обняв мёртвой хваткой кричащую от боли дьяволицу.

«Сгори дотла, паршивая дрянь!» — Крепко зажмурилась я, готовясь к болезненному падению.

Часть 19 «Конец — это начало»

Санеми был в ярости из-за того, что происходило вокруг него, и злился на самого себя. Он пока не решил, что его изводило больше: или жужжащие рядом, как навозные мухи, охотники, или мысли о Мэй Кавасаки. Правда, во всех горестях и несчастьях он винил последнюю: угодил ногой в грязевую жижу — виновата случайная мысль о Кавасаки. Выронил из рук катану — снова Кавасаки. Просто был не в духе — опять эта женщина. Везде была причастна Мэй Кавасаки, когда последняя даже не подозревала о глубине своих злодеяний. Но Санеми это не беспокоило.

Когда он прошёл мимо несчастного цветка и чуть не смял ногами, то ненароком сравнил его с проклятой женщиной из поместья бабочек. Вмиг вся краска спала с щёк Санеми, он звонко цокнул зубами и жутко сверкнул глазами.

«Как же ты надоела!» — воскликнул в мыслях мужчина, высоко подняв ногу, чтобы втоптать в землю несчастное растение. Но почему-то остановился, какое-то время смотрел на цветок, и странная тень упала на его лицо. Санеми тихо откачнулся и присел на корточки, фыркнув и покосившись по сторонам — только бы его позорный акт нападения никто не увидел!

«Ощущаю себя в дураках…» — подумал он и протянул руку с растопыренными пальцами и открытой ладонью, почти коснувшись голубоватых лепестков растения. В его чувствах было мало занимательного, потому что мужчина не часто в кого-либо влюблялся. Если быть точнее, вообще не влюблялся до знакомства с Мэй Кавасаки, его нынешней головной боли. Всё до встречи с ней шло распрекрасно: Санеми не мешкал в своих действиях. Никогда не сомневался и не питал страха испытать пылкую страсть к кому-либо. Никто ранее не стеснял его свободы. Санеми держался строго и холодно, когда дело доходило до других, игнорируя редкие проблески чего-то человеческого внутри себя — не до сантиментов ему было. Потом всё рухнуло. Потому что в жизни Санеми появилась Мэй.

Однако, наслушавшись в пол-уха рассказов молодых холостяков, у Санеми возник вопрос, были ли его чувства теми самыми, о которых все подряд говорили. А если и были, то явно относились к числу не совсем простых: он желал её, эту женщину, просто из-за того, что она была Мэй. Поэтому она должна была принадлежать ему. Это она вторглась в его жизнь без дозволения и объявила смертоносную дуэль, в которой Санеми был заведомо проигравшим. Это из-за неё он сгорал от ревности и мучительно изнывал в объятиях ненависти, не понимая своё сердце.

«А если вместо неё оказался кто-нибудь другой, всё бы было точно так же?» — неоднократно задавался этим вопросом Санеми.

Он никогда не забудет, когда впервые ощутил в груди нечто инородное, ядом распространившееся по всему телу. Тогда эта женщина заговорила о чём-то, ветер растрепал её волосы, и сердце Санеми неожиданно заныло. Настолько сладко и нежно, что стало смешно — он не ожидал, что внутри него могло что-то зашевелиться, кроме клубков многолетней ненависти. В какой-то момент своей жизни Санеми дышал ей, этой Кавасаки, чувства к ней катились по жилам, закипая в сердце. Он почему-то робел и терялся, когда она была рядом. Часто злился и ждал, когда странное чувство утихнет. Но оно не смолкло, только