Интермеццо Лина - Рита Трофимова

— Моя мать тоже когда-то так говорила. О себе, конечно. Всё сетовала, в кого я такая уродилась, однако, видишь, я вполне успешна, грамотна и прогнозы по поводу моего будущего, к счастью, не оправдались!

— С Линой предстоит долгая реабилитация — психиатр, психолог, логопед и медикаментозное лечение, конечно, тоже… Я возмещу затраты на лечение.

— Ну, что ты, Эдичка, что ты. Главное, помоги со специалистами, а спонсоров я найду. Меня пугает вот эта её замкнутость и… заикание. Это вообще лечится?

— Будет сложно и… долго, — запнулся мужчина, будто чувствуя вину за собой. — Поэтому не отказывайся от денег.

— Мама говорила, что тётя Эмма зовёт её в Германию, та обеспокоена здоровьем сестры. Выходит, теперь и Линочке нужна реабилитация. Возможно, они уедут на несколько лет, а может, и навсегда…

— В Германии неплохие специалисты, — оживился Эдуард, — наверное, это лучший вариант для Лины. — И после недолгой паузы задумчиво произнёс: — Германия, значит?

— Да-а, — выдохнула Эла, — тётя Варя настропалила маму, такого наговорила, чего и в помине не было, мама теперь и сама хочет ехать. Хорошо ещё, что эта ненормальная не знает всех подробностей про Лину. А мне теперь как рассказать? У матери точно случится шок…

Девочка чуть со ступенек не скатилась. «В Германию⁈» — пролепетала Лина вслух, чуть не выдав своего присутствия. Об этом она слышала впервые. Благо увлечённые беседой взрослые не заметили постороннего шума.

— Что ж, — сказал дядя Эдик, — пожалуй, так будет лучше… для всех…

На кухне вдруг стало тихо. Взрослые с минуту молчали.

— Эла, мне нужно идти, Марина меня заждалась…

Послышался скрип стульев — Эла и дядя Эдик поднимались из-за стола.

Боясь быть настигнутой врасплох, Лина пробежалась по ступенькам вверх, немного отдышалась и направилась к окну, на котором любила сидеть и наблюдать за жизнью посёлка. Вид из него открывался на спортивную площадку и проезжую часть улицы. Она забралась на подоконник и вдохнула ночной прохладный воздух.

Вскоре послышались голоса. Сестрица-мать и дядя Эдик вышли за калитку и остановились у ворот. Эла оживлённо заговорила, негромко, но девочка отчётливо слышала каждое слово. В свете ночного фонаря Лина разглядела лица собеседников: взволнованное — Элы и озадаченное — дяди Эдика. Сестрица-мать пронзительно смотрела на мужчину, в глазах её блестели слёзы. Что же таил её взгляд? Быть может, нежность, отчаяние, признание?

— Как же мне не хочется уезжать, как же не хочется, — зашептала Эла чуть не плача и закрыла лицо ладонями.

Мужчина неотрывно смотрел на девушку и хмурился. Он будто сомневался в чём-то, однако спустя секунды неуверенно шагнул к ней и обнял. Она порывисто вздохнула и обвила его шею руками, прильнула, уткнувшись в плечо. И было в этом жесте что-то интимное, больное, запретное.

— Эла. — Эдуард слегка отстранился. — Нас могут увидеть, Эла, послушай…

— Ты правда ничего не понимаешь, Эдичка? — прошептала сестрица-мать дрожащим голосом. — Совсем ничего не понимаешь? Ну, конечно, конечно, ничего не понимаешь, ведь я для тебя всего лишь глупая девчонка-соседка.

Он тут же напрягся и попытался высвободиться из объятий девушки, но та так и жалась к его груди и что-то тихо нашёптывала. Тогда он по-доброму усмехнулся и утешительно погладил Элу по спине, по волосам.

— Ты просто перенервничала, милая, я понимаю, мы все свихнулись за эти дни. Всё будет хорошо, я обещаю, — прошептал он в её макушку, но девушка словно не слышала этих слов.

— А знаешь, как я завидую ей, вот смотрю и завидую чёрной завистью. Ну почему, Эдик, почему… она?

— Тише, тише, ты, видно, выпила лишнего…

— Нет. — Эла слегка отстранилась и вскинула на друга страдальческий взгляд. — Я ведь всегда мечтала о тебе, только о тебе и грезила, но ты меня совсем не замечал. Помнишь, как мы гуляли в лесу с девчонками и я отстала, поранив ногу? Ты первым нашёл меня и нёс на руках, и я подумала тогда, что ты обязательно будешь моим, только моим. Думаешь, девочка в четырнадцать не умеет любить? Эх ты, Эдик! Да это самые яркие, самые настоящие чувства! А как мне девчонки завидовали, шептались за спиной, когда ты принёс меня в дом. Я верила: как только мне исполнится восемнадцать, ты обязательно посмотришь на меня совсем другими глазами. Но не случилось! Не сбылось! А всё потому, что… она!

— Эла, ты… ты просто пьяна, — раздражённо ответил мужчина, пытаясь разорвать её объятия, — давай я отведу тебя в дом и… покончим с этим недоразумением.

— Нет, уж послушай! — воскликнула Эла. — Ведь в том, что случилось со мной, есть и твоя вина. Мои разбитые мечты и… твоё безразличие… О да, я понимаю, ты ничего не знал, ты был ослеплён Мариной, а я всё надеялась, ждала… Когда же родился Филипп, я поняла, что это конец, что потеряла тебя навсегда. Ну, что же ты молчишь? Скажи что-нибудь!

— Я… — Дядя Эдик качнул головой, будто отмахиваясь от неугодных признаний девушки. — Мне жаль, что всё так вышло, — рассеянно продолжил он, — ведь я действительно не знал, даже не догадывался. Но если бы и знал, то что бы изменилось? Я не свободен! Не свободен с той минуты, как встретил Марину. И это всё!

Эла внезапно сникла, а взгляд, только что сияющий лунным светом, потух, стал грустным, разочарованным.

— Ты даже не хочешь знать, что со мной случилось потом? — Она попыталась высвободиться из утешительных объятий дяди Эдика, но тот почему-то удерживал её, зачем-то вглядывался в её побледневшее лицо и сам казался расстроенным. Потом он глубоко вздохнул и вновь привлёк её к себе. Эла тут же прижалась к мужчине, обвила его руками, уютно пристроив свою бедовую голову у него на груди. И чувствовалось в этих объятиях гораздо больше тепла и участия, чем прежде.

— Расскажи, — тихо сказал дядя Эдик, зарывшись в её волосы.

Какое-то время Эла молчала, прикрыв глаза, будто блаженствовала от близости с ним, балансируя на волнах новых, доселе запретных ощущений.

Потом заговорила еле слышно, с трудом подбирая слова.

— Я думала, что всё давно прошло, «развеялось как дым» — как пишут в стихах Серебряного века… Но ты не представляешь, Эдичка,