Логово дьявола - Лилиан Харрис

Она кивает.

— Я просто боюсь, Маттео. Боюсь, что когда ты займешься со мной любовью в первый раз, я увижу их лица.

Блять. Мое чертово сердце...

— Я подожду, пока ты не будешь готова. — Я пристально смотрю ей в глаза, надеясь, что она понимает, насколько это правда. — Столько, сколько потребуется, даже если этого никогда не произойдет. Ты — все, что имеет для меня значение, Аида. Всегда.

— Я люблю тебя, Маттео. — Она поднимается на ноги, ее губы приближаются к моим. Я одновременно опускаю лицо, и она нежно захватывает мои губы своими.

Я целую ее так, будто хочу запомнить каждую секунду, ее ощущения, вкус. Я целую ее медленно, как будто делаю это впервые в жизни, мои ладони медленно поднимаются от ее спины вверх, к густым, мягким прядям ее волос.

Она стонет, целуя меня глубже, ее пальцы проникают под мою белую футболку, и я вздрагиваю от ее прикосновения, не понимая, что сделал это, пока полностью не отстраняюсь.

— Что случилось? — Она обхватывает себя руками, на ее лице отражается неуверенность.

— Дело не в тебе. Просто... — Как я могу сказать ей, что шрамы на моей спине от побоев, которые я получил, вися на балке, могут оттолкнуть ее?

— Маттео, это я. — Ее взгляд пронзает мои сомнения, и она кладет руку на центр моей груди. — Ты тоже можешь мне все рассказать.

— Я знаю, что могу. — Я смотрю вниз на ее прикосновение, мое сердце бьется с новой страстью. — У меня на спине уродливые шрамы. Я не хочу, чтобы ты их видела. — Я никогда не смотрел, но я чувствую их, когда провожу по ним руками.

— О, Маттео... — Она протягивает ладонь к моей щеке, обнимая меня своим теплом. — Меня не волнуют шрамы. Они есть у каждого из нас. — Ее рука снова возвращается к моей спине, ее ладонь проводит по уродству, впечатавшемуся в мою плоть. — Они никогда не отпугнут меня, где бы они ни были.

Я издаю длинный, дрожащий вздох, затем поворачиваюсь, задирая рубашку на спине, чтобы она могла наконец увидеть их своими глазами. Ее руки касаются меня там, пробегая по моей изуродованной коже.

— Я люблю тебя, — говорит она, припадая щекой к шрамам и обнимая меня.

Я закрываю глаза, наслаждаясь ощущением ее присутствия — просто близости, без цепей, без стен, разделяющих нас. Это то, что я никогда не смогу принять как должное.

— Не могу поверить, что они все мертвы. — Она вздыхает, ее руки ложатся мне на грудь.

— Теперь ты можешь перестать оглядываться. Там больше никого нет.

— Да... — Ее голос дрейфует. — Теперь у нас может быть жизнь, Маттео. Она наша.

Она еще глубже зарывается лицом в мою спину, ее губы ложатся на мою изуродованную кожу.

Черт, я так чертовски сильно люблю ее, но способен ли я дать ей ту жизнь, которую она всегда заслуживала? А зная все то, что я сделал в прошлом, заслуживаю ли я вообще этого?

— Что мы будем делать дальше? — спрашиваю я ее.

— Я не знаю... — Она крепче прижимает меня к себе. — Но куда бы мы ни пошли, мы сделаем это вместе.

ГЛАВА 31

АИДА

На следующий день один из водителей Дома отвез нас с Маттео в дом матери мисс Греко. Я хотела навестить их, чтобы отдать дань уважения и познакомиться с ними, узнать, откуда она родом. По тому, как она о них рассказывала, я поняла, что они должны быть замечательными. Сестры заботились о своей матери и в то же время пытались жить своей жизнью. У нее есть две племянницы, а ее сестра, насколько я помню, разведена.

Маттео сидит рядом со мной, мы оба смотрим в окно, принимая мир и друг друга. Когда ты сидишь взаперти, все выглядит по-другому. Все кажется ярче, броско, цвета практически сияют. Мы впитываем все это. Каждую мелочь, которую все остальные воспринимают как должное.

Мы оба были заложниками Агнело. Один — в подвале, другой — в доме. Если бы у меня не было двора, я бы даже не знала, каково это — дышать свежим воздухом. Это то, чего у Маттео никогда не было, и то, за что я ему благодарна. Я представляю, сколько еще таких, как мы, находится там, запертых в доме, где нет ничего, кроме темноты. Но, по крайней мере, у меня были Маттео и мисс Греко. А у скольких нет даже этого?

— Ты в порядке? — спрашивает он, приникая губами к моему виску в теплом поцелуе.

— Да. — Мое сердце расцветает от улыбки. — Просто думаю о том, как мне повезло, что у меня есть ты.

— Думаю, это мне повезло, Аида, — шепчет он. — Ты сохранила мне рассудок. Все то дерьмо, которое я делал...

Он рассказал мне обо всем этом вчера вечером, когда мы лежали вместе в постели, и я заверила его, что для меня это не имеет никакого значения. Он все еще был тем человеком, которого я люблю.

— Это не имеет значения, — напомнила я ему. — Мне жаль, что эти люди погибли, но у тебя не было выбора.

Он кивает, его взгляд падает вниз, и я вижу, что он не согласен. Он винит себя во всем — в убийствах, в избиениях. Но он был еще ребенком и учился убивать.

— Тяжело, — признается он, глядя на меня. — Видеть себя таким, каким видишь ты.

Сверля его взглядом, я склоняюсь к его лицу.

— В те дни, когда ты забываешь, кто ты есть на самом деле, я буду рядом, чтобы напомнить тебе об этом.

Он быстро обхватывает меня руками и прижимает к своей груди, его дыхание сбивается, когда машина покачивается.

Через несколько минут мы подъезжаем к двухэтажному бледно-голубому дому, перед свежескошенной травой стоит веселый садовый гном в зеленой шляпе. Это чувствуется по запаху воздуха, поднимающемуся через щель в окне.

— Ты готова? — спрашивает он, берясь за ручку двери.

— Не думаю, что я когда-нибудь буду к этому готова.

— Мы расскажем им вместе.

Мое нутро сжалось.

— Как мы скажем им, что она умерла? — Слезы навернулись мне на глаза.

— Я не знаю. — Его адамово яблоко подрагивает, и он открывает дверь.

— Не торопитесь, — говорит водитель, поворачиваясь, и мы закрываем за собой дверь.

Я смотрю на коричневую, неприметную дверь, сердце стучит так громко, что я почти теряю смелость подняться по ступенькам и постучать.

Но он, видимо, заметил, как я нервничаю, потому что его рука скользнула в