Необратимость - Челли Сент-Клер

Сглотнув, я закрываю глаза.

— Почему?

Некоторое время она молчит. Потом шепчет:

— Она была занята.

— Могу я ее увидеть?

— Конечно. — Мама высвобождается из моих объятий и встает, разглаживая блузку. — Я пришлю ее.

Она выходит из комнаты, а я натягиваю накрахмаленное одеяло до подбородка. Секунды текут, превращаясь в минуты.

Девяносто две, девяносто три…

Я откидываю волосы с лица, заправляя их под голову. Когда я ложусь обратно, что-то колет мне кожу головы.

Мои глаза округляются.

Гитарный медиатор.

Волна эмоций захлестывает меня, когда я сажусь и провожу пальцами по огромной копне волос в поисках бесценного сокровища. Оно все еще на месте, но едва-едва. Он запутался в нескольких выбившихся прядях. Морщась, я медленно вытаскиваю его, и мое сердце бьется чаще, когда он оказывается на ладони. Блестящая голубая капля.

Сары.

Его.

Я ставлю перед собой задачу найти его.

Я не сдамся, не перестану искать — до тех пор, пока не выясню форму его глаз и изгиб губ. Айзек все еще жив, и этот медиатор предназначен ему.

Я разыщу его.

Скажу ему, что сожалею.

И тогда мы оба снова будем творить музыку.

Занавеска колышется, и я тянусь назад, чтобы спрятать медиатор под подушку, как раз в тот момент, когда мое внимание привлекает копна знакомых рыжих волос.

Эллисон стоит в изножье моей кровати. Глаза огромные. Веснушчатые щеки блестят от слез.

Моя лучшая подруга.

— Эв… — Она делает осторожный шаг вперед, словно я мираж, который может рассеяться у нее на ее глазах. — Боже… это действительно ты.

Я протягиваю руку, желая почувствовать ее. Обнять ее.

— Эллисон.

— Эв, — снова хрипит она, прежде чем броситься вперед. Она прижимается ко мне, всхлипывая в волосы. — Ты настоящая. Ты живая. Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль.

Я закрываю глаза и вдыхаю ее запах. Сирень и ваниль.

— Не извиняйся.

— Я… не боролась… достаточно сильно. — Еще больше рыданий, еще больше отчаянных объятий. — Ты была жива… все это время.

— Ты не знала.

— Я должна была. — Еще одно крепкое объятие. — Иногда по утрам я просыпалась, веря, что ты все еще жива, потерялась и ждешь, когда мы тебя найдем, и чувство вины терзало меня. Давило на меня, опустошало тело и душу. А потом я засыпала ночью, думая, что ты паришь где-то среди звезд и смотришь на меня сверху. Умиротворенная.

Забавно, что у всех были разные точки зрения. Джаспер думал, что я умерла. Мама была уверена, что я жива. Эллисон мучилась от неопределенности, разрываясь надвое.

Потеря — это так субъективно.

А исчезновения — это особый вид потери. Ни завершения, ни ответов. Просто зияющая дыра неизвестности и душевной боли.

Со смертью проще. Смерть осязаема.

А исчезновения — это просто трагедия, нити которой вечно болтаются в недосягаемости.

Я не могу представить, как это было для каждого из них. Подернутыми дымкой глазами я смотрю, как Эллисон садится, примостившись на краю моего матраса. Ее обычно загорелая кожа приобрела землистый оттенок. В ней нет жизни. Я хочу вернуть румянец ее щекам.

— Расскажи мне, что я упустила, — прошу я, потянувшись к ее руке.

Ее глаза закрываются, она сглатывает.

— Так много. Все.

— Ты рассталась с Эриком?

Эрик был тем мужчиной, с которым она встречалась, когда меня похитили. Они были в ссоре после, казалось бы, провального отпуска в Белизе. Я до сих пор помню наши игривые текстовые сообщения той ночью. Наш последний разговор.

Эллисон заправляет свои тонкие рыжеватые волосы за уши и качает головой.

— Да. Все было кончено, как только мы приземлились в аэропорту. Я порвала с ним на выдаче багажа.

— Какая ирония.

Она выдавливает из себя легкий смешок.

— Да. — Она отводит взгляд и поджимает губы. — Твоя мама была для меня опорой. Она — частичка тебя… прекрасная частичка. Она взяла меня под свое крыло, и мы горевали вместе. Я нашла в этом утешение.

— Я рада, — мягко говорю я. — Я рада, что вы поддерживали друг друга.

— Ты какое-то время поживешь у своей матери, пока не встанешь на ноги? — Она смотрит на меня широко раскрытыми блестящими глазами.

Я хмурюсь.

— О… ну, я планировала вернуться в свой дом.

Она кивает.

— Верно… верно, конечно. Это хороший план.

Меня пронзает болезненная мысль.

— Мои вещи все еще там? Моя одежда? Личные вещи? — Я не задумывалась о том, что Джаспер мог их пожертвовать. Продать или выбросить. Он думал, что я умерла, так что я не стала бы на него обижаться. И все же у меня сводит живот при этой мысли. — Ничего страшного, если так. Я могу начать все сначала.

— Нет, нет, он этого не делал. — Ее рука крепко сжимает мои пальцы. — Все хранится на складе. Твоя мама не позволила ему ни от чего избавиться. Но… — Она осекается, прикусывая губу. — Это было больно для него. Жить в этом доме одному, окруженному воспоминаниями о тебе, твоей магией, проникшей во все комнаты. Это было… слишком. Надеюсь, ты понимаешь.

Мое горло сжимается.

— Я понимаю. Мы все можем начать сначала. — Я грустно улыбаюсь. — Вместе.

На ее красивом лице отражается боль. Острая, физическая боль.

— Вместе, — шепчет она в ответ.

Следующий час мы проводим, наверстывая упущенное, начиная все сначала, рассказывая истории и превращая концовки в новые начинания. На мгновение кажется, что все как в старые добрые времена. Смех прорывается наружу. Слезы радости и заливистый смех. Она рассказывает мне о трех щенках, которых она усыновила, — трио Пеппер, Джек и Чиз. Я пролистываю снимки на ее телефоне, и ее искренняя улыбка наполняется жизнью. Это трогает.

Это то, чего мне не хватало.

Это то, чего я жаждала.

И теперь у меня есть второй шанс.

Наконец-то пришло время жить той жизнью, о которой я мечтала на протяжении двух мучительных лет.

ГЛАВА 31

На четвертый день после освобождения меня будит поток золотистого света.

— Господи, сделай так, чтобы это прекратилось.

— Доброе утро, солнце. — Жалюзи поднимаются до конца, проникая сквозь мои веки, как огонь.

— Твою мать… — Я вытаскиваю из-под головы подушку и бросаю ее в направлении голоса. Девять недель и три дня, проведенные в камере без окон, заставили меня по-новому оценить солнечный свет, но…

— Я тоже рада тебя видеть, Люк. Бодрый, как всегда.

Сестра Ребекка вызывает у меня значительно меньше энтузиазма.

— Солнце только взошло, а я чувствую себя так, будто попал под